История Древнего мира. От истоков цивилизации до первых империй
Шрифт:
Достаточно страшно, когда приближается неизвестное. Гильгамеш сражался не с подобным себе, а с существом из-за стены. Борьба у дверей невесты шла с его нецивилизованным зеркальным отражением; Энкиду ведь был сделан
подобным ему, как его отражение,
его вторым «я», с его сердцем горящим:
так пусть же они дерутся,
а городу мир оставят.
Предание о путешествии Гильгамеша в кедровый лес не особо отличается от первого. Снова Гильгамеш демонстрирует стремление упрямо идти напролом, подчиняясь лишь своим желаниям.
Великана Хуваву я покорю
и славу свою навсегда утвержу —
говорит он совету старейшин Урука. Они пытаются сдержать его амбиции:
Ты молод еще – Гильгамеш,
Влечет тебя сердце твое,
Но не смертен гигант, как мы.
Встретив его упорство, старейшины уступили. Гильгамеш и Энкиду отправляются сражаться с великаном – причем Энкиду получает от старейшин наставление оберегать царя.
Путешествие Гильгамеша на север происходит по его желанию, с целью завоевать славу – по тому же самому желанию, которое побудило его вести своих людей на войну. Но опять опасность для мирной жизни Урука представляется некой посторонней силой. Дьявол таится не в душе царя, а в северных лесах.
Там притаилась и еще одна опасность. В самом древнем повествовании Гильгамеша уже посещала мысль о смерти. Еще до отъезда он размышляет о своей смертности. Похоже, он смиряется с неизбежным:
Может, уйду я на небо?
Одни только боги бессмертны,
Человека же дни сочтены.
Если паду я, родится слава,
А слава жить будет вечно.
Но вероятность гибели крепнет у него в мозгу. По пути к Хуваве, к великану Хугенессу, он три раза видит сны, каждый раз просыпаясь в слезах: «Бог исчез, моя плоть дрожит!» Третий сон самый тревожный:
День затихает, тьма расширяется,
Свет гаснет, костер разгорается,
…Смерть разливается.
Он напуган настолько, что готов повернуть назад, но Энкиду убеждает его продолжать путь. Затем, перед самой битвой с Хувавой, Гильгамеш проваливается в такой глубокий сон, что Энкиду едва удается добудиться его вовремя.
Несмотря на предзнаменования, смерть предотвращена. К концу повествования Урук спасен, а великан Хугенесс лежит мертвый. Но признание Гильгамеша, что его дни сочтены, и страх, который возникает из-за осознания своей смертности, становится ядром, вокруг которого строится остальная часть эпической поэмы. Когда бы ни были сложены в единый рассказ остальные истории, каждая показывает рост озабоченности по поводу приближения смерти, растущее желание избежать ее. Гильгамеш отправляется в сад богов в надежде, что как-нибудь сможет вернуть к жизни павшего Энкиду; он узнает о потопе во время поисков причины бессмертия; ему удается найти Долину Молодости и цветок, который отодвигает, если не совсем уничтожает смерть, – но затем допускает, чтобы ценную добычу украл водяной змей. Стараясь избежать смерти, он интригует, путешествует, просит, ищет, но так и не достигает успеха [47] . Все складывается очень хорошо для шумеров. Похоронные стенания, которые заканчивают поэму, являются частью истории древнейших дней. Они не включены в копию Ашшурбанапала – очевидно, ассирийцы находили такой финал не слишком подходящим для истории о поиске бессмертия. Но стенания облекают тревоги шумеров по поводу царской власти в ряд строчек, приближающих ее более решительно, чем что-либо еще.
47
Шумерский Мир мертвых был весьма неприятным местом. Насколько мы можем судить, загробная жизнь шумера проходила в некоем подземном царстве без настоящего света, но и не в полной темноте, без тепла, но и не совершенно холодном, пища там была безвкусной, а питье – жидким; все обитатели этого места (согласно одной шумерской поэме) бродили абсолютно голыми. Это было место, куда добирались через реку, которая пожирала плоть, – мир, настолько далекий, что Гильгамеш отказывался отпустить туда Энкиду целую неделю после смерти последнего, пока потребность в захоронении не превратилась в настоятельную.
Энкиду, друг мой…
Шесть дней и семь ночей рыдал я над ним,
Не позволяя похоронить, —
пока черви не поползли уже из его носа.
(Таблица Х «Эпоса о Гильгамеше» в переводе Стефании Дейли, «Мифы Месопотамии», с. 106)
Судя по всему, вечное пребывание в этой серой и безрадостной местности было ужасной перспективой для любого шумера. (Прим. авт.)
Дана тебе царская власть была,
а вечная жизнь – не твоя судьба.
Право имел ты держать, давать волю,
высшую власть над людьми ты имел,
победу в битве тебе даровали.
Но не используй ту власть во зло —
Будь справедлив к своим слугам дворцовым.
Царь сложил с себя обязательства,
когда отправился в горы далекие,
чтобы уже никогда не вернуться.
Враг, ни рук, ни ног не имеющий,
не пьющий воды, не вкушающий мяса,
враг тяжело на него навалился {52} .
В Шумере Гильгамеша стали считать богом поразительно быстро после его смерти. Но его превращение в бога, очевидно, заработанное его огромными усилиями на благо своего города (в конце концов, это было функцией и царя, и бога – защищать города, превращать их в процветающие), ограничено смертью. Подобно Бальдуру в гораздо более поздней норвежской мифологии, Гильгамеш стал божеством – но это никак не соответствует бессмертию.
52
Практически полностью взято из перевода Сандарс: p. 118–119.
Именно безмерная энергичность Гильгамеша сделала его смерть еще более существенной. Даже если бы он оставался плохим правителем, его власть все равно пришла бы к концу. Даже самый сильный царь Шумера умирает. «Враг без рук и ног» ограничивает ту пугающую власть, которая может служить на пользу или во вред своему народу. В первой в мире эпической поэме, как и в самом Шумере, царь Гильгамеш или наносил поражение, или отодвигал в сторону, или уговаривал красноречием, но так или иначе убирал со своего пути все препятствия – кроме последнего.
Глава 11. Первая победа над смертью
В Египте с 2686 по 2566 год до н. э. Третья и Четвертая династии фараонов строят дома для мертвых
В период относительного мира фараон древней Третьей династии Джосер совершил экспедицию к медным и бирюзовым рудникам Синая [48] . Египетская бюрократия начала формироваться в устоявшуюся структуру; Египет разделили на провинции, каждой из которых управлял наместник, отчитывавшийся перед фараоном. Джосер внес свой вклад в построение империи, отодвинув южную границу Египта до самого Первого порога. Согласно более поздней традиции, запечатленной в надписи в Асуане, он посвятил часть этой вновь завоеванной земли местному божеству Хнуму [49] в благодарность за окончание семилетнего голода {53} . «Семь лет» может быть лишь традиционным эвфемизмом для «очень долго»; но в любом случае был проделан длинный путь от существовавшего ранее царского статуса, так как уменьшившиеся разливы Нила создали новым фараонам трудности при утверждении в народе своей божественной власти.
48
Кроме Джосера, другие цари Третьей династии неизвестны – так же, как цари Второй династии. (Прим. авт.)
49
Хнум – в древнеегипетской мифологии бог плодородия, сын Нуна; демиург, создавший мир на гончарном круге; его священное животное – баран, с головой которого он изображался. (Прим. ред.)
53
Clayton, p. 33.
Ко времени Джосера роль фараона как воплощения стабильности закостенела в ритуале. На одном из рельефов есть изображение Джосера, принимающего участие в юбилейных празднествах хеб-сед, когда царь совершал церемониальный забег вокруг стадиона. Считалось, что он обязан выиграть это физическое состязание, так как некоторым образом его личная сила связывалась с состоянием всей страны. Победа в беге хеб-сед вновь подтверждала мощь фараона, необходимую для защиты Египта и обеспечения непрерывного регулярного подъема и спада вод Нила.
Конец ознакомительного фрагмента.