Чтение онлайн

Побег, вне всякого сомнения, следовало предпринять днем, ведь ночью он никогда не выходил в туалет – даже если не спал, а смотрел телевизор или писал, сидя на кровати, – и необычное поведение могло его выдать. Кроме того, лавки закрывались рано, соседи расходились по домам после семичасового выпуска новостей, и в десять часов в округе уже не было ни души. Даже в пятницу вечером, когда в Боготе принято гулять, слышались лишь медленное пыхтенье пивоварни и внезапный вой сирены «скорой помощи», выруливавшей на проспект Бойака. В пользу дневного побега говорило и то, что ночью нелегко сразу где-то спрятаться: улицы пустынны, а лавки и жилые дома крепко заперты на замки и засовы.

Тем не менее возможность бежать представилась Пачо именно ночью. Темной, как никогда. Было это 6 марта. Охранник принес бутылку водки и предложил Пачо выпить за компанию, пока они смотрят по телевизору передачу про Хулио Иглесиаса. Пачо пил мало, только чтобы не обижать собутыльника. Охранник же, который лишь этим вечером заступил на дежурство, наоборот, пил одну рюмку за другой, напился мертвецки пьяным, даже не опорожнив бутылку, и не пристегнул Пачо к кровати. А Пачо так хотелось спать, что он не сразу сообразил, какое счастье ему вдруг привалило. Если он иногда и выходил ночью в туалет, то исключительно в сопровождении охраны. Однако сейчас Пачо предпочел не мешать пьяному блаженству своего сторожа. Без всякой задней мысли Пачо, в носках и трусах, вышел в темный коридор и прокрался, не дыша, мимо комнаты, в которой спали остальные охранники. Слышался заливистый храп. Только тут Пачо наконец сообразил, что, сам того не подозревая, убегает и что самое трудное уже позади. Пачо похолодел, его затошнило, сердце выпрыгивало из груди.

– Я боялся не самого побега, а того, что я на него не решусь, – впоследствии признавался он.

Войдя в туалет, Пачо закрыл дверь и вознамерился больше в коридор не возвращаться. Но внезапно другой охранник спросонья толкнулся в кабинку и посветил в лицо Пачо фонарем. Оба опешили.

– Ты чего? – пробормотал охранник.

– Живот прихватило, – стараясь сохранять спокойствие, ответил Пачо.

Больше ему ничего в голову не пришло. Охранник замер, не зная, что и думать.

– О'кей, – наконец кивнул он. – Желаю удачи!

Охранник застыл в дверях, освещая туалет фонарем и вперив в Пачо немигающий взор. Он стоял так до тех пор, пока Пачо не притворился, что сделал все свои дела.

Тогда сломленный неудачей Пачо решил бежать окончательно и бесповоротно.

«Вытащу лезвие из бритвенного прибора, вскрою себе вены, и к утру меня уже не будет», – решил он.

Но на следующий день падре Альфонсо Льянос Эскобар опубликовал в колонке, которую он вел в газете «Тьемпо», обращение к Пачо, заклиная его именем Господа не накладывать на себя руки. Эта статья три месяца пролежала в письменном столе Эрнандо Сантоса, который, сам не зная почему, колебался, не решаясь ее опубликовать. А тут вдруг в самый последний момент – тоже неизвестно почему – решился. Рассказывая об этом, Пачо до сих пор цепенеет от ужаса.

В начале апреля какой-то начальник средней руки, навещавший Маруху, пообещал договориться, чтобы ей передали письмо от мужа, которое было для нее лучшим лекарством.

– Нет проблем, – сказал начальник.

Это было невероятно! Он ушел около семи вечера, а в половине первого ночи – Маруха как раз вернулась с прогулки – Дворецкий торопливо постучался в дверь, запертую изнутри, и передал ей письмо. Оно было не из тех писем, что Вильямисар пытался передать через Гидо Парру, а то, которое он отдал Хорхе Луису Очоа. Глория Пачон де Галан еще сделала к этому письму ободряющую приписку. А на обратной стороне листа Пабло Эскобар собственноручно добавил: «Я знаю, для Вас и Вашей семьи это все ужасно, но ведь наша семья тоже сильно пострадала. Впрочем, не волнуйтесь. Обещаю, ничего плохого с Вами не случится, как бы ни складывались обстоятельства». А в конце Эскобар посоветовал ей с какой-то невероятной, даже безумной откровенностью: «Не обращайте внимания на мои заявления для прессы. Я делаю их просто чтобы надавить на правительство».

Зато письмо мужа разочаровало Маруху своим пессимизмом. Альберто писал, что все идет хорошо, но надо набраться терпения: ждать, возможно, придется еще долго. Не сомневаясь, что письмо прочитают прежде, чем передать, Вильямисар завершил его словами, которые больше адресовались Эскобару, а не Марухе: «Принеси жертву ради мира в Колумбии». Маруха пришла в ярость. Она столько раз мысленно ловила безмолвные послания Вильямисара, которые он сочинял по ночам на террасе, и умоляла от всего сердца:

– Вызволи меня отсюда! Я уже не знаю, на кого я похожа. Я ведь столько времени не смотрелась в зеркало!

Письмо Вильямисара побудило ее не набраться терпения, а написать ему, что она и так уже натерпелась. Сколько было жутких ночей, когда ее обуревал смертный ужас и она просыпалась в холодном поту! Маруха не подозревала, что письмо это старое, написанное в промежутке между провалом переговоров при посредничестве Гидо Парры и первыми свиданиями Альберто с братьями Очоа, когда все было совсем беспросветно. Как можно было тогда ожидать от Альберто оптимистических писем? Но теперь-то все по-другому, теперь путь к освобождению наметился вполне отчетливо…

К счастью, недоразумение позволило Марухе осознать, что гнев ее вызван не столько письмом, сколько застарелой и неосознанной обидой на мужа. Почему Альберто допустил, чтобы освободили только Беатрис? Он же управляет переговорным процессом! За девятнадцать лет совместной жизни у Марухи не было ни времени, ни повода, ни душевных сил задаваться подобными вопросами. И ответ, который она дала себе сейчас, вернул ее к реальности. Она выдержала месяцы заточения, потому что была абсолютно уверена: муж все время, двадцать четыре часа в сутки борется за ее свободу. Он делает это неустанно, даже не имея надежды. Почему? Да потому, что он совершенно уверен: она знает о его борьбе. Это был неведомый им самим пакт любви.

Они познакомились девятнадцать лет назад на рабочем совещании. Оба были тогда начинающими журналистами.

– Альберто мне сразу понравился, – говорит Маруха.

Чем? Она отвечает не раздумывая:

– Своей неприкаянностью.

Ответ самый что ни на есть неожиданный. На первый взгляд Вильямисар был типичным студентом-нонконформистом того времени: волосы до плеч, позавчерашняя щетина, одна-единственная рубашка, которую стирал только проливной дождь…

– Нет, иногда я все-таки мылся! – добавляет, покатываясь со смеху, Альберто.

На второй взгляд, он был пьяницей и бабником с несносным характером. Но Маруха сразу распознала в нем то, что вообще-то было понятно только с третьего взгляда: Вильямисар способен потерять голову из-за красивой женщины. А еще он умный и тонко чувствующий. И главное, в избытке обладает качествами, которые необходимы для завершения его воспитания: у него железная воля и мягкое сердце.

В ответ на встречный вопрос, что ему понравилось в Марухе, Вильямисар хмыкает. Наверное, потому, что, кроме внешних данных, никаких других оснований у нее влюбиться не было. Ей было уже за тридцать. В девятнадцать она обвенчалась в католической церкви со своим мужем и родила от него пятерых детей: трех девочек и двух мальчиков.

– Я Альберто сразу все рассказала, – откровенничает Маруха. – Пусть знает, что вступил на минное поле.

Он в ответ снова хмыкнул и вместо того, чтобы самому пригласить ее в ресторан, попросил общего приятеля: пусть пригласит их обоих. На следующий день Вильямисар пригласил ее и этого друга. В третий раз уже обедал с Марухой вдвоем, а на четвертый они обошлись без обеда и продолжали встречаться каждый день с самыми лучшими намерениями. Когда спрашиваешь Вильямисара, он был влюблен или просто хотел с ней переспать, Альберто отвечает в лучших сантандерских традициях: