Чтение онлайн

— Нет, Катерина, ничего не получится, — спокойно объявил Тишка. — Указ, может, и выйдет, но за водку я спокойный. Много гонений испытала она на своем долгом веку и от этого только крепчала.

— Ну, дьявол с вами, хлебайте ее, поскорее копыта-то откинете, оттащим вон за село. Туда вам и дорога.

— Зачем же так, Катерина? На могилки я не тороплюсь, мне еще на этом свете не надоело, я еще твою обедню не дослушал.

— Иди уж, занимайся своим делом, а мне не мешай, — Катерина отошла к своим припасам. — Скоро пахари придут, а у меня еще ничегошеньки не готово. Ступай, Тиша, не мельтешись тут.

Тимофей ушел к тракторам. А двумя часами позже вернулся со всеми вместе полудневать. Рядом с собою за стол усадил Филиппа, приказал:

— А ну-ка, стряпуха, зачерпни, да погуще, галушков новому нашему пахарю. Посмотри, как наработался!

Филипп, как заправский тракторист, был весь иснач-, кап, измазан и грязью, и машинным маслом, но ни за что не захотел пойти вместе с матерью к бочке с водой, а уселся вот так, как есть, и Катерина Ступкина не погнала его из-за стола, видно, догадывалась, что для юного механизатора эта благоприобретенная чумазость сейчас дороже всего на свете. Она налила ему полную тарелку и подала первому. Сказала, лаская глазами:

— Ешь, золотой мой работничек. Ешь досыта.

Большая деревянная ложка замелькала над блюдом.

Слышалось только сопение да прихлебывание, сопровождаемые шмыганьем, поскольку остуженный на степном осеннем ветру нос постоянно требовал к себе внимания. Иногда, увлекшись едой, изголодавшийся мальчишка забывался, и тогда прозрачная капля повисала на губе, грозя сорваться прямо в хлебово. Однако в самое последнее мгновение малец спохватывался и ловко убирал эту коварную капелюху кончиком своего языка. Катерина, сложивши руки на животе, стояла рядом, видела все, но, боясь смутить едока, помалкивала, только изредка, поощряя, говорила:

— Ешь, Филя. Ешь, родимай.

— Я и так ем, теть Катя! — отозвался наконец Филипп, чувствуя, как тяжелеет, как надувается его плотнеющее брюхо.

— Ну и хорошо. Ешь больше.

— Не могу, теть Катя.

— А ты, сынок, через не могу.

— Эх! Эт как же? Через не могу?

— А вот так. Ну-ка разевай рот! — Катерина зачерпнула еще полную ложку и почти силой втолкнула галушки в Филиппов рот. — Вот теперя ты сыт. Ступай зови мать и тетку Марию.

Филипп убежал, а Тишка, непривычно задумчивый, поглядел ему вслед, покачал головой и только потом пододвинул к себе тарелку с остывающими галушками.

У бочки, где умывались женщины, Феня хотела умыть и сына, попыталась было ухватить его за пиджачишко, но Филипп миногой вывернулся из ее рук, выскочил на пашню и, перепрыгивая через жирные’ пласты, убежал к трактору, на этот раз к ее, материному:

— Хорошо, поди, в охотку-то, — сказала Феня, озаряясь светлою улыбкой.

— В охотку и взрослым все хорошо. На нелюбую, постылую работу идешь, как в гору крутую, а на любую — как под гору летишь, ног под собой не чуешь, — расфп-лософствовалась Мария, глянув сбоку на все еще улыбающуюся подругу, не вытерпела, спросила: — Ты, Фенюха, нынче какая-то вся из себя… какая-то спокойная. Отчего бы это?

— А что мне? — просто ответила Феня. — Я, Маша, завсегда спокойна, покуда дело делаю. Вот оторви меня от этого руля проклятущего, приведи хоть на один день в село, меня и зачнет качать из стороны в сторону. Места себе не нахожу! А тут… — она умолкла, проследила глазами за сыном, который уже вскарабкался на трактор и теперь, наверное, вообразил себе бог знает что.

Солнце уже миновало половину небес и клонилось к закату. Большой мар, подсвеченный сбоку, отбрасывал длинную конусообразную тень; на другом кургане землемерная вышка поместила неподалеку от себя такую же вышку из тонких, изломанных теней; серебристая паутина, зацепившись за верхнюю перекладину первой, реальной вышки, силилась другим концом ухватиться за ту, призрачную, но не могла и порхала, сама уж вроде бы и невесомая и нереальная. Феня залюбовалась ею, в глазах опять зарябило, они ослезились, и она повернулась к подруге:

— Пойдем скорее. Катерина ругает вон уж нас.

Ели молча. Не ели, а насыщались, потому что еда была невкусная, как ни старалась стряпуха как-то сдобрить ее комочком сала да пережаренным в том же сале луком; галушки, хоть и были малыми в размере, все же царапали горло, а разжевывать их не хотелось 5 проглоченные целиком, они быстрее наполняли брюхо и создавали иллюзию сытости. В какую-то минуту — Феня не заметила ее — она перестала есть, спдела за столом спиною к будке, а лицом к селу. Не хотела думать, а думала. Где он там сейчас? Что делает? Думает ли о ней? И что он решил? По глазам его она видела в последнюю минуту, что он что-то надумал, и скорее всего нехорошее для нее. Но что?

— Маш?

Но за столом уже никого не было. В стороне, у котла, Катерина мыла посуду. А на приступке, по которой трактористы подымаются в будку, сидели Тишка и Мария Соловьева. Тишка склонил на ее колени свою кучерявую голову. Маша бездумно глядела на нее, изредка запуская пальцы в его жесткие волосы.

— Вы что, ищетесь, что ли? — вяло спросила Феня.

— Ищем, да никак все не найдем, — усмехнулась Мария. — У тебя, Фень, нет ли какой-нибудь мази?

— Зачем тебе?

— Для него вот. Лицо-то вспухло. Как, скажи, у Колымаги стало. Даже поширыпе.

Феня порылась в кармане, достала баночку вазелина.

— На, смазывай. Да смотри не приголубь опять.

— Не дай бог! — испугалась Мария. — С нас довольно.

— Богу молись, а черта не гневи, — обронила у своего котла Катерина и, крестя рот, вздохнула: — Эх, хехе-нюшки-хехе! Грехи наши тяжкие!

— Ты что там, теть Катя? — забеспокоилась Мария.

— Да так, об своем…

14

Авдею потребовался целый час, чтобы дозвониться до директора МТС. А когда все-таки дозвонился и узнал от самого Федченкова, что требуемых Авдеем запасных частей нету, а гусеничный трактор прибудет не раньше весны, пожалел, что понапрасну затратил время, которое ему было нужнее для другого дела. Разговаривая по телефону, он видел через полуоткрытую дверь председате-лева кабинета, как из соседней комнаты выскочила юная бухгалтерша — Надёнка Скворцова и скрылась за входной дверью. Последние слова директора относительно гусеничного трактора выслушал рассеянно и теперь не знал толком, по какой причине машина эта придет в их колхоз с таким опозданием. Повесив трубку, Авдей выбежал на улицу, но Надёнкин, как говорится, и след простыл. Он глянул в одну, другую сторону, но нигде ее не увидел. Зашел за один угол, за другой, вышел за глухую стену — Скворцовой нигде не оказалось, а ему очень хотелось захватить ее одну в бухгалтерии и разом порешить задуманное дело. Поглядел на часы: сообразил — Надёнка ушла домой обедать. Двинулся было по направлению Штопалихиного дома, но на полпути передумал, повернул к себе, почти вбежал в избу, с ходу выпалил изумленной Авдотье Степановне:

— Готовься, мать. Женюсь!

— Не бывать этому! — выкрикнула та, хватаясь за сердце.

— Как не бывать? — в свою очередь удивился он, не сообразив поначалу, что говорят и думают с матерью о разном. — Ты же сама мне все уши прожужжала; «Женись, женись на Надёнке Скворцовой», а теперь…

Авдотья Степановна просияла:

— Господи! А я-то, грершица, подумала… Слава те, услыхал мою молитву, всемилостивец! Давно бы так-то! — Она зачем-то метнулась в горницу, выскочила оттуда, забегала по задней избе, тычась, точно слепая, во все углы, не зная, что ей делать, что предпринять, куда в первую очередь надо побежать и кому раньше всего поведать о своей великой радости. На какое-то время, однако, потеряла и память и рассудок, наконец пришла в себя, спросила: — Ты что ж, сынок, уже посватался?