Чтение онлайн

Постепенно к нему пришло осознание.

Чего бы он сам ждал от Бога? Истины. Праведного гнева. Милосердия. Отражение в зрачке оленя подсказало ему ответ.

Я Сборщик, а не Жнец. Я должен воздержаться от последнего удара. Я должен отпустить посланное мне существо, предоставить его судьбе. Хотя его участь я во многом уготовил сам. Залечив с помощью оленя свои раны, я почти отнял жизнь. Почти.

Парой ударов клинка Верный Глаз рассек петлю на шее животного и путы на его ногах. Отступив, человек наблюдал, как олень поднялся на ноги, сверкнул белками глаз и шаткой походкой побрел прочь, оставляя за собой алые дорожки.

Верный Глаз проводил его взглядом и стал всматриваться вдаль, где гигантские сахарные сосны, словно часовые, стояли на страже неведомых чудес и тайн, сокрытых за пределами мертвого Города, в краю Других.

Верный Глаз улыбнулся.

Тропинка к норе вилась в гору, но Мари не привыкать к тяжелому подъему. На подходе к первым кустам крапивы девушка подрастеряла бдительность, столь необходимую в ночном лесу всякому, кто не ищет смерти. Мари не шарахнулась от жгучих ветвей, а вступила в их царство смело. Она легко обходила густые жалящие заросли. Остановилась девушка лишь однажды, возле непролазной стены боярышника. Нагнувшись, она достала из гущи ветвей один из двух дорожных посохов, отполированных за долгие годы до блеска. С его помощью Мари раздвинула крепкие крапивные стебли – и через миг они сомкнулись позади нее неприступной стеной.

Подъем стал еще тяжелее. Тайные тропы вились сквозь крапиву, образуя целый лабиринт, но Мари знала его секреты. Крапивные заросли были посажены и взлелеяны многими поколениями Жриц, чтобы надежно спрятать от посторонних глаз жилище.

Все Землеступы жили в норах, вырытых собственноручно, и обычно выбирали для жилищ укромные, труднодоступные уголки. Женщины предпочитали селиться поближе друг к другу. Мужчины, даже семейные, жили отдельно от женщин, поскольку ночная лихорадка делала совместную жизнь столь же затруднительной, сколь и опасной. Впрочем, люди Клана не чурались друг друга. Женщины отвечали за повседневные дела: нянчили детей, растили урожай, ткали, плели, наставляли сородичей, принимали законы. Мужчины охотились и защищали Клан.

В Кланах Землеступов царил матриархат, возглавляла каждый Клан Жрица Луны. Она не только омывала сородичей от ночной лихорадки, но и была целительницей – и даже, как гласило предание, держала под защитой Истинный Дух Клана. Пока процветала Жрица, процветал и Клан.

Пробираясь сквозь крапивный лабиринт, Мари чувствовала, будто растения держат ее в объятиях, укрывают, защищают по-матерински. Бережно отодвинув последний крапивный стебель, девушка ступила на ковер из мха. Впереди круглилась арка, что обрамляла тяжелую деревянную дверь в нору. Арку украшала резная фигурка Матери-Земли, отполированная до блеска почтительными прикосновениями многих Жриц, живших под этими сводами в мире, радости и покое.

– Вот почему никто, кроме Жрицы Луны и ее дочерей, не должен знать, где ее нора, – обратилась Мари к безмолвной статуэтке. – Дух Клана должен быть под надежной защитой.

Девушка шагнула к двери и, подражая движениям матери, приложила ладонь к губам, а затем к фигурке Матери-Земли:

– Прошу тебя, храни маму, приведи ее домой целой и невредимой, – прошептала она.

Внутри ее встретила знакомая обстановка, родные запахи. Сбросив плащ, Мари прямиком направилась к умывальной бадье, окунула руки в холодную воду, смочила лицо и принялась отскребать от себя засохшую глину – неприятный, но вынужденный защитный покров. И так каждый день. Девушка вытерла лицо и руки, стараясь не думать о том, что волосы тоже грязные, и зашептала себе под нос: «Лучше бы…». Потом прервала себя, села за рабочий стол, взяла неоконченный портрет Леды и обратилась к нему со словами, которые никогда не сказала бы матери в лицо – не настолько же она бесчувственная:

– Лучше бы ты его не знала, мама. Лучше бы ты полюбила кого-то из нашего Клана. И тогда я ничем не отличалась бы от других. И могла бы смело стоять с тобой рядом, без опаски, что нас могут изгнать или того хуже.

Излив душу, Мари мысленно одернула себя: «Что толку тоску нагонять! Надо взбодриться к маминому приходу. Она за меня переживает. После очищения Клана вернется усталая. Мало того, что она переживает за меня, так еще работа с Кланом отнимает у нее немалые силы».

Девушка задумалась, а затем высказала вслух мысль, которая терзала ее каждую третью ночь, когда мать уходила из дома выполнять обряд:

– Ненавижу их. Ненавижу землерылов. Знай себе черпают у нее. Рано или поздно они вычерпают ее до дна.

Девочка моя, нельзя ненавидеть свой Клан. Ты владеешь моим сердцем, а я владею Духом Клана. Самая заветная моя мечта – что однажды Духом Клана завладеешь ты.

Припомнив материнские наставления, Мари заставила себя отвлечься от горьких мыслей и обратилась к занятию, всегда приносившему ей радость – к рисованию. Она взяла неоконченный мамин портрет и всмотрелась в него острым взглядом художника. Да, руки вне перспективы, но это легко поправить. Зато лицо и вправду удалось. Леда, хоть и Жрица, хоть и душа Клана, но не была красавицей, под стать большинству сородичей: низкий лоб, толстоватый нос, губы ниточкой. Но на рисунке узкие губы Леды растянулись в прекрасной улыбке, подчеркивающей огромные серебристо-серые лучистые глаза, истинное украшение лица.

– Вот они-то мне удались.

Мари невольно потянулась к драгоценному овальному зеркалу размером с ладонь – большую редкость. Оно возвышалось на столе среди чернильниц, перьев и угольных карандашей. Девушка поднесла его поближе и заглянула в волшебное стекло.

В зеркале она увидела чистое, умытое девичье лицо, в чертах – ни намека на материнский облик, огромные серебристо-серые глаза не в счет. Мари провела рукой по волосам, те стояли колом из-за густой темной краски. Мама красила ее волосы раз в неделю, чтобы они приобретали мутный, грязноватый оттенок, как стоячая вода в водоеме. «Точь-в-точь землерылиха, – расстроилась было Мари. Однако, покачав головой, девушка приказала своему отражению: – Не вздумай жаловаться! Пусть некрасивая, зато живая. И никто не знает о тебе правду».

Мари тряхнула головой, и при тусклом свете мха и грибов-фонариков глаза ее, зоркие даже в темноте – эту черту она унаследовала от матери – уловили в зеркале отблеск закатного солнца. Не спуская глаз со своего отражения, девушка выпростала из свалявшейся копны на голове длинную прядь и накрутила на палец. Краска в этом месте сошла, и прядь под ней была шелковистая на ощупь.

– Мои волосы золотистые, как солнце. Я почти успела забыть.

Мари опять вгляделась в отражение. И не зря. В полутьме пещеры брови поблескивали, и сквозь темную краску настойчиво проступал их настоящий, золотистый цвет.

– Мама, как всегда, права. Пора красить, – буркнула Мари.

Да не все ли равно? Завтра, перед тем как выйти наружу – а она выйдет из дома, только если солнце будет закрыто облаками – Мари тщательно закрасит свои светлые брови, намажет лицо грязно-серой пастой, которую они с мамой доводили до совершенства целых восемнадцать зим. Словом, огрубит свои черты и превратится в настоящую, чистокровную землерылиху.

Мари провела рукой по чистому лбу, не шишковатому, как у матери, а гладкому. Затем ощупала выступающие скулы, точеный нос.

– Я вижу тебя, отец, – шепнула девушка, глядя в зеркало. – Только так я и могу увидеть тебя, но все-таки вижу. Вижу в себе твои черты, знаю нашу историю. Маме никогда не забыть. И мне не забыть. А как тут забудешь? Что ни день, мое несходство с окружающими напоминает о тебе.

Мари отложила зеркало и принялась рыться в стопке листов с рисунками, которые нуждались в доработке. Леда знала, что это лишь наброски, и не трогала их. С самого низа стопки девушка достала тонкий длинный листок.