Чтение онлайн

В Леричи я подкрепился незабываемо вкусно приготовленным минестроне и пошел осматривать грандиозный замок, который уже много веков господствует над этой местностью и на чьих камнях остались следы Данте и Петрарки — двух величайших художников. Теперь и я оставил там свои.

Замок был воплощением могущества, но вместо осадных орудий ему угрожало теперь только оружие времени. Старый смотритель, шаркая подошвами, провел меня через двор, прогнав по пути трех куриц, которым здесь было не положено разгуливать. Иногда он невнятно бормотал что-то достойное внимания; это было похоже на слабое журчание сбегающей по стене воды, когда прохудится кровля. В посетителе же пылает безмерное одушевление прошлым, взметаясь выше зубчатых стен и смотровых башен.

Через горы дорога привела меня в Сарцану, первый городок после Специи. По дороге мне попалось кафе, где у стойки бара сидели трое мужчин; немного погодя они удалились, и каждый держал под мышкой скатанный в трубочку собственный портрет, как дети подарок Синтерклааса. [20]

Перед домами сидели с рукодельем женщины и девушки, но ни в какие разговоры мне втянуть их не удавалось. Они либо играли глухонемых, либо громко цокали языком о верхние зубы, что должно было означать «не нужно». В Сарцане я вдруг вспомнил, что оставил у Ины свой карманный фонарик; нужно было возвращаться. Мои чувства к Специи от этого не потеплели. Я тут же повернул на пятнадцать румбов, а когда вышел за город, повстречал двух немцев на велосипедах. Мы договорились вместе поискать ночлега, а назавтра я съезжу на велосипеде в Специю. Сначала они хотели зайти в ратушу за деньгами.

В Италии каждый путешественник может получить пять лир у подеста — городского головы — в доме коммуны и еще пять лир — в доме фашистской партии. Любопытно, чистая ли это филантропия, или же Муссолини привлекает мысль, что если по его стране скитается целое полчище обездоленных иностранцев, то население должно поверить, что где-то живется еще намного хуже, так как в глазах итальянца уезжать из дому всегда было крайним средством избавления от нищеты.

Нас встретили два карабинера; у одного из немцев был с собой альбом печатей, и он попросил поставить печать Сарцаны. В Италии такие просьбы удовлетворяет, потому что ставить печати — веселая потеха. Итальянцы любят играть, это их самая забавная черта; Муссолини играет в диктатора, другие — в министров, народ играет в подданных, патеров, полицейских, военных. Все, что выходит за рамки привычного ремесла, тут же становится игрой. Когда карабинеры, будто дети книжку с картинками, просмотрели весь альбом, старший дал нам десять лир и велел честно разделить. Я отказался от своей доли. Вместо этого я испросил разрешение порисовать. У них были высокие воротники с галуном и большими серебряными звездами, а изобразить достоверно вещественные детали много важней, чем лица. Впоследствии мне приходилось рисовать целые легионы жандармов, и первое, на что они обращали внимание, были эти серебряные звезды.

Мы узнали, что приблизительно километрах в семи дальше на дороге в Специю находится «casa della pubblica assistenza» — «дом общественного содействия», род приюта. Немцы на своих велосипедах сразу же укатили, а я должен был прийти следом. Неподалеку от кафе, где я уже рисовал, меня пригласили заглянуть в парикмахерскую. Молодой цирюльник, похожий на голливудского актера Валентино, показал мне свой портрет, нарисованный полгода тому назад другим бродячим художником. По мнению модели, нос на портрете ему совершенно не идет. Не буду ли я так любезен — он видел меня за работой в кафе — привести нос в более полное соответствие с его желанием. Сначала эта просьба меня обескуражила: корпеть над чужим произведением было новой страницей в моей карьере. Но парикмахер был так настойчив, уверял меня, что с этим носом весь портрет теряет для него смысл, что я наконец уступил. Я стер резинкой грушу раздора и посадил на ее место новую, стараясь как можно точнее следовать стилю предшественника. Операция по пересадке прошла блестяще, мне заплатили за нее как за целый портрет, а двое из присутствующих клиентов тотчас же почувствовали желание запечатлеться в двух измерениях.

В приподнятом настроении я направился к «дому общественного содействия». Хозяин дома принял меня Как почетного иностранца, который был настолько учтив, Что Удостоил визитом его ничтожное жилище. Немцы не появлялись, и я оказался единственным постояльцем, причем, наверное, с давнего времени, потому что, когда вошел в спальню, минимум две сотни комаров стихийно исполнили общий танец ликования и торжественно проводили меня в постель.

День начался с ужасающего возмездия. Мановением руки карающего бога я расплющивал невинно дремлющих теперь истязателей о стену, и почти всякий раз возникающее на ней кровавое пятно подтверждало справедливость моей мести, ибо наказание вершилось мною не более и не менее как за покушение на убийство. И разве для комаров могло служить оправданием, что они так малы, а я так велик! Напротив, именно благодаря этому обстоятельству я и остался в живых. Стало быть, комар, напавший на человека, заслуживает смертной казни.

Было, однако, чрезвычайно жаль, что, творя правое дело, я проливаю только собственную кровь. Но и это не могло удержать мою десницу: справедливость должна была восторжествовать.

Ина обрадовалась моему приходу, тут же достала фонарик и сказала мне: «Ты хорошо сделал, что вернулся».

Часов около трех я снова был в Сарцане и зашел пообедать в небольшую таверну на окраине. Немного погодя вошли молодые люди, с которыми у меня завязался разговор; я нарисовал одного, они угостили меня вином. Я дал себя уговорить остаться, и с четверкой парней мы отправились пешком в Фортеццу, прекрасно сохранившуюся крепость эпохи Возрождения, расположенную высоко над городом, с головокружительными куртинами, мощными, выступающими далеко вперед равелинами, опоясанную вокруг глубоким рвом, похожим на заросшее травой ледниковое русло. Оттуда мы пошли напрямик через поле в dopolavoro. Dopolavoro — буквально: «после работы» — заведение, которое есть почти в каждом населенном пункте, что-то вроде клуба для отдыха мужчин, где можно ничего не заказывать. Сегодня было воскресенье, и устраивались танцы под патефон. Посреди зала, полного гостей, отвели место для танцев; девушки стояли, робея, вдоль стен.

Раза три я причаливал к ним с поклоном, но мое приближение, казалось, производило на них парализующее действие, они застывали, как колонны. Видя это один из моих новых друзей пришел в сильное волнение и стал мне объяснять, что они танцевать хотят, но не смеют. Он упросил одну подружку составить мне компанию, но и на сей раз я остался с носом, так что в конце концов плюнул на всю эту канитель. Тогда ретивый приятель во что бы то ни стало решил принудить меня танцевать с ним самим, и стоило немалого труда убедить его, что у меня от танцев кружится голова. В южных странах танцующие мужчины — обычное дело. Другой парень просто стоял и смотрел, как и я; на мой вопрос, почему он не танцует, он ответил: они не хотят со мной танцевать, потому что я помолвлен.

В какой-то момент все девушки вдруг метнулись к дверям и в один миг исчезли, словно привидения, которых неслышимый бой невидимых часов гонит прямо из шумного веселья назад в могилы. Тут я неожиданно заметил целую роту мамаш, матрон и других надзирательниц, не спускающих глаз со всего окружения; это был настоящий человечий рынок.

Потом мы все вернулись в ту же самую таверну, где за длинным столом была задана большая трапеза. Мои застольники пели песни, отбивая ритм ударами кулака по столу, так что им аккомпанировала вся посуда. В итальянских песнях метр более скрытый, чем в наших; для неопытного уха они кажутся вообще лишенными всякого метра и льющимися свободно, как песня дрозда например, но сами итальянцы хорошо его чувствуют. Вот вам одна из вещей, над которыми задумываешься: а нет ли в их жизни какого-то подспудного лада, глубинного порядка, для восприятия которого нам, северянам, просто не хватает соответствующего органа чувств?

В дверь заглянул мальчуган лет двенадцати; его поманили войти, усадили за стол и попросили спеть. С трогательной серьезностью он спел очень высоким голосом несколько песен. Слушая его, я вспомнил о пении кастратов, весьма любимом некогда в Италии. В их пении как будто выражается душа сверхчеловеческого и потому неземного существа, за что, вероятно, и любили их слушать. Когда мальчик запел, в таверне воцарилась мертвая тишина и стояла все время, пока он не умолк. В этом проявились две типично итальянские черты. Во-первых, присущее всем итальянцам врожденное чувство прекрасного и восхищение перед изящными искусствами; кажется, что художнический дар великих мастеров эпохи расцвета потом разошелся по всему народу, как масляное пятно по воде; этих мастеров было такое множество, что если проследить все разветвления родословных деревьев за минувшие с тех пор столетия, то, наверное, в клетках каждого нынешнего итальянца можно найти гены художника. Плохого художника или художницу, пусть даже очень красивую, публика здесь просто освищет; голландская публика никогда бы не посмела тут же, на месте, выносить свой приговор.

Во-вторых, преобладание сиюминутного интереса к жизни. В Италии все делается для того, чтобы как можно полнее и глубже насладиться данным мгновением, и никто не связывает с этим каких-либо последствий. Когда в данную минуту требуется тишина, люди молчат, когда требуются восторги, они восторгаются, когда миг требует обещаний, они обещают, а когда миг требует клятвы в вечной любви и верности, они клянутся не задумываясь. Если обе стороны при этом сознают, что все происходит ради одного короткого мгновения, то никаких проблем не возникает. Я готов поспорить, что статья 113, пункт 1, нашего Гражданского кодекса, берущая свое начало все-таки с Юга, [21] служит этому иллюстрацией. Судите сами: «Обещание супружества не дает законного права требовать заключения брака или компенсации расходов, убытков и моральных потерь по причине невыполнения данного обещания; любые предварительные условия касательно возмещения ущерба в этом случае признаются недействительными». Было бы очень жаль, если бы moment supr^eme [22] нельзя было еще более возвышать обетом верности, пусть он даже не будет закреплен потом на бумаге.

Обед состоял из картошки, лука и норвежской трески; последняя занимает нынче важное место в рационе простого итальянца. После еды все разошлись, я вскинул на плечи рюкзак и стал обходить все кафе подряд. В одном я увидел как исключение двух женщин; от мужчин, с которыми они пришли, я получил разрешение их нарисовать, и, когда кончил, вокруг меня толпились посетители; в знак спонтанного восхищения они принялись жать мне руку. Многим ли моим соотечественникам выпадает на долю столь же непосредственное признание? Когда я вышел на улицу, налетевший там на меня поклонник провел меня к месту ночлега.