Потерт сыромятный его тулуп,Ушастая шапка его, как склеп,Он вытер слюну с шепелявых губИ шепотом попросил на хлеб.С пути сучковатой клюкой нуждаНе сразу спихнула его, поди:Широкая медная бородаИконой лежит на его груди!Уже, замедляя шаги на миг,В пальто я нащупывал серебро:Недаром премудрость церковных книгУчила меня сотворять добро.Но вдруг я подумал: к чему он тут,И бабы ему медяки даютВ рабочей стране, где станок и плуг,Томясь, ожидают умелых рук?Тогда я почуял, что это — враг,Навел на него в упор очки,Поймал его взгляд и увидел, какХитро шевельнулись его зрачки.Мутна голубень беспокойных глазИ, тягостный, лицемерен вздох!Купчина, державший мучной лабаз?Кулак, подпаливший колхозный стог?Бродя по Москве, он от злобы слеп,Ленивый и яростный паразит,Он клянчит пятак у меня на хлеб,А хлебным вином от него разит!Такому не жалко ни мук, ни слез,Он спящего ахает колуном,Живого закапывает в навозИ рот набивает ему зерном.Хитрец изворотливый и скупой,Он купит за рубль, а продаст за пять.Он смазчиком проползет в депо,И буксы вагонов начнут пылать.И если, по грошику наскоблив,Он выживет, этот рыжий лис, —Рокочущий поезд моей землиПридет с опозданием в социализм.Я холодно опустил в карманЗажатую горсточку серебраИ в льющийся меж фонарей туманНаправился, не сотворив добра.1933
5. КРОВИНКА
Родная кровинка течет в ее жилах,И больно — пусть век мою слабость простит —От глаз ее жалких, от рук ее милыхОтречься и память со счетов скостить.Выветриваясь, по куску выпадая,Душа искрошилась, как зуб, до корня.Шли годы, и эта ли полуседая,Тщедушная женщина — мать у меня?Убогая! Где твоя прежняя сила?Какою дорогой в могилу слегла?Влюблялась, кисейные платья носила,Читала Некрасова, смуглой была.Растоптана зверем, чье прозвище — рынок,Раздавлена грузом матрасов и соф,Сгорела на пламени всех керосинок,Пылающих в недрах кухонных Голгоф.И вот они — вечная песенка жалоб,Сонливость, да втертый в морщины желток,Да косо, по-волчьи свисающий на лоб,Скупой, грязноватый, седой завиток.Так попусту, так бесполезно и глупоДотла допылала твоя красота!Дымящимся паром кипящего супаВесь мир от тебя заслонила плита!В истрепанных туфлях, потертых и рыжих,С кошелкой, в пальто, что не греет души,Привыкла блуждать между рыночных выжиг,Торгуясь, клянясь, скопидомя гроши.Трудна эта доля, и жребий несладок:Пугаться трамваев, бояться людей,Толкаться в хвостах продуктовых палаток,Среди завсегдатаев очередей.Но желчи не слышно в ее укоризне,Очаг не наскучил ей, наоборот:Ей быть и не снилось хозяйкою жизни,Но только властительницей сковород.Она умоляет: «Родимый, потише!Живи не спеша, не волнуйся, дитя!Давай проживем, как подпольные мыши,Что ночью глубокой в подвалах свистят!»Затем, что она исповедует примус,Затем, что она меж людьми как в лесу, —Мою угловатую непримиримостьК мышиной судьбе я, как знамя, несу.Мне хочется расколдовать ее морок,Взять под руку мать, как слепое дитя,От противней чадных, от жирных конфорокУвесть ее на берег мира, хотяЯ знаю: он будет ей чуден и жуток,Тот солнечный берег житейской реки…Слепую от шор, охромевшую в путах,Я всё ж поведу ее, ей вопреки!1933
6. ДВОЙНИК
Два месяца в небе, два сердца в груди,Орел позади, и звезда впереди.Я поровну слышу и клекот орлиный,И вижу звезду над родимой долиной:Во мне перемешаны темень и свет,Мне Недоросль — прадед, и Пушкин — мой дед.Со мной заодно с колченогой кроватиУтрами встает молодой обыватель,Он бродит, раздет, и немыт, и небрит,Дымит папиросой и плоско острит.На сад, что напротив, на дачу, что рядом,Глядит мой двойник издевательским взглядом,Равно неприязненный всем и всему, —Он в жизнь в эту входит, как узник в тюрьму.А я человек переходной эпохи…Хоть в той же постели грызут меня блохи,Хоть в те же очки я гляжу на зарюИ тех же сортов папиросы курю,Но славлю жестокость, которая в миреКлопов выжигает, как в затхлой квартире,Которая за косы землю берет,С которой сегодня и я в свой чередПод знаменем гезов, суровых и босых,Вперед заношу мой скитальческий посох…Что ж рядом плетется, смешок затая,Двойник мой, проклятая косность моя?Так, пробуя легкими воздух студеный,Сперва задыхается новорожденный,Он мерзнет, и свет ему режет глаза,И тянет его воротиться назад,В привычную ночь материнской утробы;Так золото мучат кислотною пробой,Так все мы в глаза двойника своегоГлядим и решаем вопрос: кто кого?Мы вместе живем, мы неплохо знакомы,И сильно не ладим с моим двойником мы:То он меня ломит, то я его мну,И, чуть отдохнув, продолжаем войну.К эпохе моей, к человечества маюСебя я за шиворот приподымаю.Пусть больно от этого мне самому,Пускай тяжело, — я себя подыму!И если мой голос бывает печален,Я знаю: в нем фальшь никогда не жила!..Огромная совесть стоит за плечами,Огромная жизнь расправляет крыла!<1934>
7. БРОДЯГА
Есть у каждого бродягиСундучок воспоминаний.Пусть не верует бродягаИ ни в птичий грай, ни в чох,—Ни на призраки богатстваВ тихом обмороке сна, ниНа вино не променяетОн заветный сундучок.Там за дружбою слежалой,Под враждою закоптелой,Между чувств, что стали трухлойСвязкой высохших грибов, —Перевязана тесемкойИ в газете пожелтелой,Как мышонок, притаиласьНеуклюжая любовь.Если якорь брига выбран,В кабачке распита брага,Ставни синие забитыНавсегда в родном дому,—Уплывая, всё раздаритСобутыльникам бродяга,Только этот желтый свертокНе покажет никому…Будет день: в борты, как в щеки,Оплеухи волн забьют — и«Все наверх! — засвищет боцман. —К нам идет девятый вал!»Перед тем как твердо выйтиВ шторм из маленькой каюты,Развернет бродяга сверток,Мокрый ворот разорвав.И когда вода раздавитВ трюме крепкие бочонки,Он увидит, погружаясьВ атлантическую тьму:Тонколицая колдунья,Большеглазая девчонкаС фотографии грошовойУлыбается ему.1934
8. ДОРОШ МОЛИБОГА
Своротя в лесок немногоС тракта в город Хмельник,Упирается дорогаВ запущенный пчельник.У плетня прохожих сторожОкликает строго.Нелюдим безногий Дорош,Старый Молибога.В курене его лежанкуПодпирают колья.На стене висит берданка,Заряжена солью.Зелены его медалиИ мундир заштопан,Очи старые видалиБранный Севастополь.Только лучше не касатьсяИм виданных видов.Ушел писаным красавцем,Пришел — инвалидом.Скрипит его деревяшка,Свистят ему дети.Ой, как важко, ой, как тяжкоПрожить век на свете!Сорок лет он ставит ульи,Вшей в рубахе ищет.А носатая зозуляНа яворе свищет.Жена его лежит мертвой,Сыны бородаты,—Свищет семьдесят четвертый,Девяносто пятый.Лишь от дочери ГлафирыС ним остался внучек.Дорош хлопчика цифири,Писанию учит.Раз в году уходит старыйНа село в сочельник.Покушает кутьи-взвара —И опять на пчельник.Да еще на пасху к храмуВ деревню, где вырос,Прибредет и станет прямоС певчими на клирос,Слепцу кинет медяк в чашку,Что самому дали.Скрипит его деревяшка,На груди — медали.Что с людьми стряслось в столице —Не поймет он дел их.Только стал народ делитьсяНа красных и белых.Да от тех словес ученых,От мирской гордыниСтанут ли медвяней пчелы,Сахарнее дыни?Никакого от них прока.Ни сыро ни сухо…Сие — речено в пророках —Томление духа.Жарок был дождем умытыйТот солнечный ранок.Пахло медом духовитымОт черемух пьяных.У Дороша ж, хоть и жарко,Ломит поясницу,Прикорнул он на лежанку.Быль сивому снится.Сон голову к доскам клонит,Как дыню-качанку…Несут вороные кониНа пчельник тачанку.В ней сидят, хмельны без меры,Шумны без причины,Удалые офицеры,Пышные мужчины.У седых смушковых шапокБархатные тульи.Сапогами они набокПокидали ульи.Стали, лаючись погано,Лакомиться медом,Стали сдуру из нагановСтрелять по колодам,По белочке-баловнице,Взлетевшей на тополь.Дорошу ж с пальбы той снитсяБранный Севастополь.Закоперщик и заводчикВсех делов греховных,Выдается середь прочихУсатый полковник.Зубы у него — как сахар,Усы — как у турка,Волохатая папаха,Косматая бурка.И бежит — случись тут случай —На тот самый часикС речки Молибогин внучек,Маленький Ивасик.Он бегом бежит оттуда,Напуган стрельбою,Тащит синюю посудуС зеленой водою.Увидал его и топчетНогами начальник,Кричит ему: «Поставь, хлопчик,На голову чайник!Не могу промазать мимо,Попаду не целя.Разыграем пантомимуИз „Вильгельма Телля“!»Он платочком ствол граненыйОбтирает белым,Подымает вороненыйЧерный парабеллум.Покачнулся цвет черемух,Звезды глав церковных.Друзья кричат: «Промах! Промах,Господин полковник!»Видно, в очи хмель ударилИ замутил мушку.Погиб парень, пропал парень,А ни за понюшку!Выковылял на пасекуСтарый Молибога.«Проснись, проснись, Ивасику,Усмехнись немного!»Брось, чудак! Пустяк затеял!Пуля бьется хлестко.Ручки внуковы желтееЦерковного воска.Скрипит его деревяшка,На труп солнце светит…Ой, как важко, ой, как тяжкоЖить с людьми на свете!С того памятного ранкуДорош стал сутулей.Он забил свою берданкуНе солью, а пулей.А до города дорога —Три версты, не дале.Надел мундир Молибога,Нацепил медали…За то дело за правоеИ совесть не взыщет!В пути ему на явореЗозуленька свищет.Насвистала сто четыре.Чтой-то больно много…На полковницкой квартиреСтоит Молибога.Свербит стертая водянка,И ноги устали.На плече его — берданка,На груди — медали.Денщик угри обзираетВ зеркальце стеклянном,Русый волос натираетМаслом конопляным.Сапоги — игрушки с виду,Чай, ходить легко в них…«Спытай, друже: к инвалидуНе выйдет полковник?»Лебедем из кухни статныйДенщик выплывает,Ворочается обратно,Молвит: «Почивают».В мундир въелся, как обида,Колючий терновник…«Так не выйдет к инвалидуГоворить полковник?»И опять из кухни статныйДенщик выплывает.Ворочается обратно,Молвит: «Выпивают».Подали во двор карету,И вышел из спальниМалость выпивший до светуРумяный начальник.Зубы у него — как сахар,Усы — как у турка,Волохатая папаха,Косматая бурка.Стоит в кухне МолибогаНа той деревяшке,Блестят на груди убогоКруглые медяшки.Так и виден СевастопольВ воинской осанке.Весь мундир его заштопан,На плече — берданка.«Что тут ходят за героиКрымской обороны?Ну, в чем дело? Что такое?Говори, ворона!»Дорош заложил патроны,Отвечает строго:«Я не знаю, кто ворона,А я — Молибога.Я судьбу твою открою,Как сонник-толковник.С севастопольским героемГоворишь, полковник!Я с дитятей не проказил,По садкам не лажу,А коли уж ты промазал,Так я не промажу!»Побежал на полусловеПолковник к карете.Грянь, берданка! Нехай злоеНе живет на свете!Валится полковник в дверцыСрубленной ольхою,Он хватается за сердцеБелою рукою,Никнет головой кудрявойИ смертельно дышит…За то дело за правоеИ совесть не взыщет!..Наставили в МолибогуКадеты наганы,Повесили МолибогуДо горы ногами.Торчит его деревяшка,Борода — как знамя…Ой, как важко, ой, как тяжкоСтрадать за панами!Большевики МолибогуОтнесли на пчельник,Бежит мимо путь-дорогаВ березняк и ельник.Он закопан между ульев,Дынных корневищей,Где носатая зозуляНа яворе свищет.1934
9. ПРИДАНОЕ
В тростниках просохли кочки,Зацвели каштаны в Тусе,Плачет розовая дочкаБлагородного Фердуси:«Больше куклы мне не снятся,Женихи густой толпоюУ дверей моих теснятся,Как бараны к водопою.Вы, надеюсь, мне дадитеОдного назвать желанным.Уважаемый родитель!Как дела с моим приданым?»Отвечает пылкой дочкеДобродетельный Фердуси:«На деревьях взбухли почки.В облаках курлычут гуси.В вашем сердце полной чашейХодит паводок весенний,Но, увы: к несчастью, вашиСправедливы опасенья.В нашей бочке — мерка риса,Да и то еще едва ли.Мы куда бедней, чем крыса,Что живет у нас в подвале.Но уймите, дочь, досаду,Не горюйте слишком рано:Завтра утром я засядуЗа сказания Ирана,За богов и за героев,За сраженья и победыИ, старания утроив,Их окончу до обеда,Чтобы вился стих чудесныйЛегким золотом по черни,Чтобы шах прекрасной песнейНасладился в час вечерний.Шах прочтет и караваномКруглых войлочных верблюдовНам пришлет цветные тканиИ серебряные блюда,Шелк и бисерные нити,И мускат с инбирем пряным,И тогда, кого хотите,Назовете вы желанным».В тростниках размокли кочки,Отцвели каштаны в Тусе,И опять стучится дочкаК благодушному Фердуси:«Третий месяц вы не спитеЗа своим занятьем странным.Уважаемый родитель!Как дела с моим приданым?Поглядевши, как пылаетОгонек у вас ночами,Все соседи пожимаютУгловатыми плечами».Отвечает пылкой дочкеРассудительный Фердуси:«На деревьях мерзнут почки,В облаках умолкли гуси,Труд — глубокая криница,Зачерпнул я влаги мало,И алмазов на страницахЛишь немного заблистало.Не волнуйтесь, подождите,Год я буду неустанным,И тогда, кого хотите,Назовете вы желанным».Через год просохли кочки,Зацвели каштаны в Тусе,И опять стучится дочкаК терпеливому Фердуси:«Где же бисерные нитиИ мускат с инбирем пряным?Уважаемый родитель!Как дела с моим приданым?Женихов толпа усталаОжиданием томиться.Иль опять алмазов малоЗаблистало на страницах?»Отвечает гневной дочкеОпечаленный Фердуси:«Поглядите в эти строчки,Я за труд взялся не труся,Но должны еще чудеснейБыть завязки приключений,Чтобы шах прекрасной песнейНасладился в час вечерний.Не волнуйтесь, подождите,Разве каплет над Ираном?Будет день, кого хотите,Назовете вы желанным».Баня старая закрылась,И открылся новый рынок.На макушке засветиласьТюбетейка из сединок.Чуть ползет перо поэтаИ поскрипывает тише.Чередой проходят лета,Дочка ждет, Фердуси пишет.В тростниках размокли кочки,Отцвели каштаны в Тусе.Вновь стучится злая дочкаК одряхлелому Фердуси:«Жизнь прошла, а вы сидитеНад писаньем окаянным.Уважаемый родитель!Как дела с моим приданым?Вы, как заяц, поседели,Стали злым и желтоносым,Вы над песней просиделиДвадцать зим и двадцать весен.Двадцать раз любили гуси,Двадцать раз взбухали почки.Вы оставили, Фердуси,В старых девах вашу дочку».— «Будут груши, будут фиги,И халаты, и рубахи.Я вчера окончил книгуИ с купцом отправил к шаху.Холм песчаный не остынетЗа дорожным поворотом —Тридцать странников пустыниПодойдут к моим воротам».Посреди придворных близкихШах сидел в своем серале.С ним лежали одалиски,И скопцы ему играли.Шах глядел, как пляшут тристаЮных дев, и бровью двигал.Переписанную чистоЗвездочет приносит книгу:«Шаху прислан дар поэтом,Стихотворцем поседелым…»Шах сказал: «Но разве это —Государственное дело?Я пришел к моим невестам,Я сижу в моем гареме.Тут читать совсем не местоИ писать совсем не время.Я потом прочту записки,Небольшая в том утрата».Улыбнулись одалиски,Захихикали кастраты.В тростниках просохли кочки,Зацвели каштаны в Тусе.Кличет сгорбленную дочкуДобродетельный Фердуси:«Сослужите службу нынеСтарику, что видит худо:Не идут ли по долинеТридцать войлочных верблюдов?»«Не бегут к дороге дети,Колокольцы не бренчали,В поле только легкий ветерРазметает прах песчаный».На деревьях мерзнут почки,В облаках умолкли гуси,И опять взывает к дочкеОпечаленный Фердуси:«Я сквозь бельма, старец древний,Вижу мир, как рыба в тине.Не стоят ли у деревниТридцать странников пустыни?»«Не бегут к дороге дети,Колокольцы не бренчали.В поле только легкий ветерРазметает прах песчаный».Вот посол, пестро одетый,Все дворы обходит в Тусе:«Где живет звезда поэтов —Ослепительный Фердуси?Вьется стих его чудесныйЛегким золотом по черни,Падишах прекрасной песнейНасладился в час вечерний.Шах в дворце своем — и нынеОн прислал певцу оттудаТридцать странников пустыни,Тридцать войлочных верблюдов,Ткани солнечного цвета,Полосатые бурнусы…Где живет звезда поэтов —Ослепительный Фердуси?»Стон верблюдов горбоносыхУ ворот восточных где-то,А из западных выносятТело старого поэта.Бормоча и приседая,Как рассохшаяся бочка,Караван встречать — седая —На крыльцо выходит дочка:«Ах, медлительные люди!Вы немножко опоздали.Мой отец носить не будетНи халатов, ни сандалий.Если шитые иголкойПлатья нашивал он прежде,То теперь он носит толькоДеревянные одежды.Если раньше в жажде горькойИз ручья черпал рукою,То теперь он любит толькоВоду вечного покоя.Мой жених крылами чертитСтрашный след на поле бранном.Джина близкой-близкой смертиЯ зову моим желанным.Он просить за мной не будетНи халатов, ни сандалий…Ах, медлительные люди!Вы немножко опоздали».Встал над Тусом вечер синий,И гуськом идут оттудаТридцать странников пустыни,Тридцать войлочных верблюдов.1935
10. СЕРДЦЕ
(Бродячий сюжет)
Девчину пытает казак у плетня:«Когда ж ты, Оксана, полюбишь меня?Я саблей добуду для крали своейИ светлых цехинов, и звонких рублей!»Девчина в ответ, заплетая косу:«Про то мне ворожка гадала в лесу.Пророчит она: мне полюбится тот,Кто матери сердце мне в дар принесет.Не надо цехинов, не надо рублей,Дай сердце мне матери старой твоей.Я пепел его настою на хмелю,Настоя напьюсь — и тебя полюблю!»Казак с того дня замолчал, захмурел,Борща не хлебал, саламаты не ел.Клинком разрубил он у матери грудьИ с ношей заветной отправился в путь:Он сердце ее на цветном рушникеКоханой приносит в косматой руке.В пути у него помутилось в глазах,Всходя на крылечко, споткнулся казак.И матери сердце, упав на порог,Спросило его: «Не ушибся, сынок?»1935
11. ПЕВЕЦ
Тачанки, и пулеметы,И пушки в серых чехлах.Походным порядком ротыВступают в мирный кишлак.Вечерний шелковый воздух,Оранжевые костры,Хивы золотые звездыИ синие — Бухары.За ними бегут ребята,Таща кувшины воды,На мокром песке рябят ихМаленькие следы.Ребята гудят, как мухи,Жужжат, как пчелы во ржи,Их гонят в дома старухи,Не снявшие паранджи.Они их берут за спинуИ тащат на голове.Учитель, глотая хину,Справляется: что в Москве?И вот дымится и тухнетСырой кизяк, запылав.В круглой походной кухнеВарится жирный пилав.У нас, в комнатенке тесной,Слышно, как там, в ночи,Поют гортанные песниПленные басмачи.Уже сухую соломуНастлали на ночь в углы,Но входит хозяин домаТаджик Магомет-оглы.Он нам, как единоверцам,Отвешивает поклон,Рукою ко лбу и сердцуЛегко касается он,Мы смотрим с немым вопросом,С невольной дрожью в душе:Ему не хватает носа,Недостает ушей.И он невнятно бормочет,И речь его как туман.Тогда встает переводчикСелим-ага-Сулейман.Не говоря ни слова,Он стелет на пол кошму,Приносит манерку пловаИ чай подает ему.«Гостеприимства ради,Друзья, мы не будем злыК наследнику шейха Сади —Певцу Магомет-оглы.Слова его — нить жемчужин,Трубы драгоценный звон,И усладить наш ужинПесней желает он».Ночь. Мы сидим раздеты,С трубками, по углам,И пеструю речь поэтаСелим переводит нам.«Я жил пастухом у бая,Когда в гнезде у орлаАзия голубаяНаложницею спала.Пахал чужие опушкиЯ на чужих волах,Под щеку вместо подушкиПодкладывал я кулак.Котомка — и вот он весь я, —Котомка, посох и пот!И, может быть, только песняВ котомку ту не войдет —О том, что мор в Тегеране,Восток бездомен и сир,Но, словно курдюк бараний,Налился жиром эмир.Я правду пел, а не блеял,И песня была горька,Она бывала кислееКобыльего молока.Когда я слагал рубаи,Колючие, как мечи,„Молчи!“ — говорили баи,Шипели муллы: „Молчи!“Но след у неправды топок,С ней нечем делиться мне,Стихи, как цветущий хлопок,Летели по всей стране.Народ умирал в печали,Я пел, а время текло,И четверо постучалиНагайками мне в стекло,Меня повалили на пол,В мешок впихнули меня,Заткнули мне горло кляпомИ кинули на коня.Два дня мы неслись. На третийВ лучах рассветной игрыЗареяли минаретыИгрушечной Бухары.В тюрьму принесли мне к ночиШашлык и сладкий инжир,Тогда я узнал, что хочетБеседы со мной эмир.Закат окровавил горы,Когда, перстнями звеня,На коврике из АнгорыВластитель принял меня.Заря пылала и тухла,Обуглившись по краям,В руке веснушчатой, пухлойДымился длинный кальян.„Не преклоняй колена,Отри утомленья пот! —(Он сладок был, как измена,И ласков, как тот, кто лжет.)Не каждый имеет правоПевцу подвести коня!Твоя прекрасная славаДомчалась и до меня.Недаром в свои тетрадиПереписал я самСлова, что промолвил СадиИ обронил Хаям.Догадки меня загрызли:Откуда берете выТакие слова — из жизниИль просто из головы?“Я видел: он врет, лисица!Он льстит, но прячет глаза!И, вынув обрывки ситца,Я вытерся и сказал:„Эмир! Это дело тонко!Возьмешь ли из головыКривые ножки ребенка,Скупые слезы вдовы?Нет! Песня приходит в уши,Когда, быка заколов,Ты лучшую четверть тушиКазне относишь в налог,Когда в богатых амбарахТебе не дают зерна.В кофейнях и на базарахВесь день толчется онаИ видит, как, прежде сонный,Народ теряет покойПод щедрой, под благословенной,Под мудрой твоей рукой.Она проходит сквозь сердце,Скисая в нем и бродя,Чтоб сделаться крепче перца,Живительнее дождя,Став черного кофе гуще,Коль совесть твоя чиста,Могущественной, влекущейОна выходит в уста!“Эмира дряблые щекиБурели, как кирпичи,Смешным голоском девчонкиЭмир завопил: „Молчи!“Он кинул в меня кинжальчик,Но, словно ветку в цвету,Широкобедрый мальчикПоймал его на лету.„Мудрец печется о пчелах,Но истребляет ос!Дурак! Не слишком ли дологТвой вездесущий нос?Тобой развращен, сорока,Народ начинает клястьКоран и знамя пророка,Мою священную власть!Чтоб проучить невежу,Запру я песню твою:И нос я этот отрежу,И рот я этот зашью!Дабы доносился глушеК тебе неутешный плач,Саблей отрубит ушиЗавтра тебе палач!Палач души твоей дверцыЗахлопнет, как птичью клеть!“— „Но если он вырвет сердце,То что же будет болеть?“— „Не бойся! Его клещамиНе вытащат палачи!Помни меня в печали:Живи, томись, молчи!“Погибель душе эмира!Я стал после трех ночейКруглее головки сыраПо милости палачей.Из лап их в смертном потеУшел Магомет-оглы.Вглядитесь — и вы найдетеУ губ моих след иглы.Скитаясь, подобно тени,Я дожил до дня, когдаНам справедливый ЛенинДал пастбища и стада,Пять ярких лучей свободыГорели в звезде Москвы!Я прожил долгие годы,Но жизнь мне открыли вы.Я стар, но с каждым дыханьемНенависть горячей!Стихи! Их поют дехкане,Бьющие басмачей.Поэтом и страстотерпцем —Так я покину мир.Эмир оставил мне сердце,И он ошибся, эмир!»Разгладив полы халата,Вздохнул умолкший старик,Мы слышим, как, мчась куда-то,Бормочет пьяный арык.Мы слышим в комнате тесной,Как рядом с нами в ночиПоют гортанные песниПленные басмачи.Матов рассветный воздух,Стали не так острыХивы золотые звездыИ синие — Бухары.Но зоркий прожектор косоПолзет по темным полям…Выходит наш гость безносыйИ дню говорит: «Селям!»<1936>
12. ГРИБОЕДОВ
Помыкает Паскевич,Клевещет опальный Ермолов…Что ж осталось ему?Честолюбие, холод и злость.От чиновных старух,От язвительных светских уколовОн в кибитке катит,Опершись подбородком на трость.На груди его орден.Но, почестями опечален,В спину ткнув ямщика,Подбородок он прячет в фуляр.Полно в прятки играть.Чацкий он или только Молчалин —Сей воитель в очках,Прожектер,Литератор,Фигляр?Прокляв английский клоб,Нарядился в халат Чаадаев,В сумасшедший колпакИ в моленной сидит, в бороде.Дождик выровнял холмикиНа островке Голодае,Спят в земле декабристы,И их отпевает… Фаддей!От мечты о равенстве,От фраз о свободе натуры,Узник Главного штаба,Российским послом состоя,Он катит к азиятамВзимать с Тегерана куруры,Туркменчайским трактатомВколачивать ум в персиян.Лишь упрятанный в ящик,Всю горечь земную изведав,Он вернется в Тифлис.И, коня осадивший в грязи,Некто спросит с коня:«Что везете, друзья?»— «Грибоеда.Грибоеда везем!» —Пробормочет лениво грузин.Кто же в ящике этом?Ужели сей желчный скиталец?Это тело смердит,И торчит, указуя во тьму,На нелепой дуэлиНелепо простреленный палецДлани, коей писаласьКомедия«Горе уму».И покуда всклокоченный,В сальной на вороте ризе,Поп армянский кадитНад разбитой его головой,Большеглазая девочкаЖдет его в дальнем Тебризе,Тяжко носит дитяИ не знает,Что стала вдовой.<1936>
13–14. ДВЕ ПЕСНИ ПРО ПАНА
1. «Настегала дочку мать крапивой…»
Настегала дочку мать крапивой:«Не расти большой, расти красивой,Сладкой ягодкой, речной осокой,Чтоб в тебя влюбился пан высокий,Ясноглазый, статный, черноусый,Чтоб дарил тебе цветные бусы,Золотые кольца и белила.Вот тогда ты будешь, дочь, счастливой».Дочка выросла, как мать велела:Сладкой ягодкою, королевой,Белой лебедью, речной осокой,И в нее влюбился пан высокий,Черноусый, статный, ясноглазый,Подарил он ей кольцо с алмазом,Пояс драгоценный, ленту в косы…Наигрался ею пан — и бросил!Юность коротка, как песня птичья,Быстро вянет красота девичья,Иссеклися косы золотые,Ясный взор слезинки замутили.Ничего-то девушка не помнит,Помнит лишь одну дорогу в омут,Только тише, чем кутенок в сенцах,Шевельнулась дочь у ней под сердцем.Дочка в пана родилась — красивой.Настегала дочку мать крапивой:«Не расти большой, расти здоровой,Крепкотелой, дерзкой, чернобровой,Озорной, спесивой, языкатой,Чтоб тебя не тронул пан проклятый.А придет он, потный, вислоусый,Да начнет сулить цветные бусы,Пояс драгоценный, ленту в косы, —Отпихни его ногою босой,Зашипи на пана, дочь, гусыней,Выдери его глаза косые!»
2. «Белый цвет вишневый отряхая…»
Белый цвет вишневый отряхая,Стал Петро перед плетнем коханой.Он промолвил ей, кусая губы:«Любый я тебе или не любый?Прогулял я трубку-носогрейку,Проиграл я бритву-самобрейку.Что ж! В корчме поставлю шапку на конИ в леса подамся к гайдамакам!»«Уходи, мужик, — сказала Ганна.—Я кохаю не тебя, а пана.—И шепнула, сладко улыбаясь:— Кровь у пана в жилах — голубая!»Два денька гулял казак. На третийУ криницы ночью пана встретилИ широкий нож по рукояткуЗасадил он пану под лопатку.Белый цвет вишневый отряхая,Стал Петро перед плетнем коханой.А у Ганны взор слеза туманит,Ганна руки тонкие ломает.«Ты скажи, казак, — пытает Ганна,—Не встречал ли ты дорогой пана?»Острый нож в чехле кавказском светел.Отвечает ей казак: «Не встретил».Нож остер, как горькая обида.Отвечает ей казак: «Не видел».Рукоятка у ножа резная.Отвечает ей казак: «Не знаю.Только ты пустое толковала,Будто кровь у пана — голубая!»1936