Чтение онлайн

Когда бы осветил небытия

ты жизнь свою серьезными лучами,

как тотчас бы сомненья замолчали,

и ты коснулся бы источника питья.

Из белоснежной молчаливости степи

увиденная, жизнь заголосила

и вознеслась сама в себя и вопросила,

и опрокинулась, и кинулась спасти

всё то еще, что впущено оттуда,

где нет случайных и ненужных встреч:

в романном зареве пытайся уберечь

кусочек смысла и кусочек чуда.

Лишь свет небытия творит роман:

мы видим сразу качество подмостков,

кто плохо знает роль, кто просто пьян,

кто истекает от незримых ран;

и голоса слышны, и подголоски.

Вся жизнь охвачена: она уже ушла.

Ты умер: наблюдаешь издалёка,

как движется мелодия весла,

тобой здесь петая бессмысленно-жестоко.

О голос ночи, голос крови!

Чертополоший дух коровий

и лягушачий писк подмышек,

когда ещё не знал ты книжек.

И был изыскан этот ветер,

как внутреннее дело мира.

Как внутреннее тело света,

когда дрожало в теле лето.

Как был кристален лета свиток!

Он скрипкой пел меж белых ниток

и розовых, и синих нитей,

и пёс лежал, как небожитель.

И ты разматывался тихо,

и нить была ничья, двулика,

она летела не в пространстве,

а в беспредметном сне-альянсе,

сдвигающем тебя к надежде,

что был ты кем-то где-то прежде.

Быть розой в царственной долине Роны,

на гребне скальном чистым сном умытой.

О райское блаженство кромки, края,

в который мы вонзили утро слуха.

Как странно: облака реальны,

а люди нереальны вовсе.

Как нежны, благородны танцы

и чувства облаков неясных

в их странствиях парадоксальных,

сквозь сизость пепельной волною.

А люди, рублены как гвозди,

одни банальности гундосят.

Как странно: ведь мираж не небо

и не волны захватной зовы,

а трупное зловонье хлеба,

вонзающего в нас оковы.

Какою новою печалью

закатно небо остывает,

а тело черными ночами

себя знобит и растворяет.

Мы почки трогаем весны

как будто песенки надежды.

Они нам так же неясны,

как смыслы речки и сосны,

хотя они давно не те же,

что были некогда, когда

ты доверялся ожиданьям.

Но оказалось, что вода

блаженствует необладаньем.

Внезапно обрывает смерть

витиеватость говорений,

потуги жалкие иметь,

ночные шорохи и тени.

И то, что ты хотел постичь

как связную всезавершенность,

вдруг камнем падает как дичь,

и жизнь встает как обреченность.

Всеобреченность. Но на что?

Что за картина из фрагментов?

Начатки множества мостов.

Оркестр без нот и инструментов.

Обрывки кавалькады снов,

мы связь в себе и не искали

как тех полетов тех орлов,

что отсветами в нас блистали.

Безмерное не там, где ты кричишь.

Но там, где ты как ночь сама молчишь.

Но разве ты молчишь когда как ночь?

Как кедр заснеженный, чья в молчи мощь?

Но кто-то ведь молчит в свой тайный рост?

Так ты касался некогда стрекоз

губами – их молчания причин.

И на мгновенье обнажал исток пучин.

(Где время выделяло мед молчин).

Безмерное – то разве трата сил,

что в нас пучинно кто-то возгласил?

Что беспредельнее, чем смерть во мраке глаз?

Мир – в море тонущий светящийся алмаз.

Пришелец

Марине Павчинской

Я на этой земле проездом.

Я на этой земле случайно.

Как далеки здесь звезды.

Как ненадежны тайны.

В этой смешной круговерти

я совсем ненадолго.

Я под охраною смерти

испепеляюще-волглой.

И для чего здесь людям

то, что душою зовется?

День и ночь непробуден

страх над крышами вьется.

Ну а касаний сонмы

разве здесь ощутимы?

Всё здесь бесследно и сонно.

всё здесь мимо и мимо.

Я на земле проездом.

Я на земле случайно.

Но почему здесь так бездно,

так отрешенно-розно

гнёзда свивает отчаянье?

И даже уходя, о том кто есть ты,

ты не скажешь.

Ни полсловечка вымолвить не сможешь.

Ты просто упадёшь как вещь

иль просто ляжешь,

как будто под тобой

не вечности корабль,

а пропасть ложа.

О, кто ты в самом деле -

прохрипи хотя б оттуда,

из полуяви-полусна,

из сумрачного перехода.

Прикосновенность к берегам -

великая остуда,

но для чего в нас жар горел, искавши брода?

Струной гудящею ты ищешь прикоснуться

к пьянящему избытку.

Но струна в тебе из логоса звенит.

Истаиванье страшно; как всё зыбко!

Как всё неведом обговоренный зенит,

которого коснуться удается

раз этак в сотню лет.

Избыток этот водопадом льется,

но избегает меток и примет.

Его не назовешь, не опредметишь, не запомнишь,

и потому к строке

летит рука, слагая миф иль повесть,

скользящие к забвения реке.

Узнай себя в огне, в сосне,