Чтение онлайн

— Да? А я как раз хочу сводить тебя к одному современному композитору. Думаю, тебе будет интересно.

— Тоже гений? И я, журналист, о нем ничего не знаю? Занятно. Как его зовут?

— Леонид Сергеевич Гудков.

— Что?! — Ворохов остолбенел. — Тот самый господин в бабочке, похожий на пианиста? Значит, я не ошибся — он и в самом деле имеет отношение к музыке… Ладно, Марго, ты меня действительно заинтриговала. А он нас ждет?

— Я была у него сегодня, сказала, что постараюсь привести тебя. Он ответил, что будет очень рад. Ты тогда собирайся, а я сейчас ему позвоню. Да и машину надо вызвать.

Ворохов насупился.

— Значит, поедем с этим… твоим знакомым?

— Он что, все покоя тебе не дает? — улыбнулась Марго. — Нет, за нами заедет водитель фирмы, на которую я работаю. Я его часто эксплуатирую, хотя сама в офисе почти не появляюсь. Может быть, даже непозволительно часто…

Она подошла к телефону и стала набирать номер.

В квартире Леонида Сергеевича царил хаос. «Сразу видно творческого человека!» — с неожиданной симпатией к композитору подумал Ворохов. Сам он тоже не был аккуратистом, и порой, заходя в его жилище, Валентина в ужасе восклицала: «Слушай, ты не Андрей! Ты царь Авгий!»

— Приветствую! — сказал Гудков, пожимая Ворохову руку. — С Маргаритой Николаевной уже виделись. Располагайтесь. Ах да! — спохватившись, он проследил за взглядом Андрея и бросился убирать с кресел папки и разрозненные нотные листы.

«Маргарита Николаевна! — — с удовлетворением отметил Ворохов. — Значит, с Гудковым, несмотря на его гениальность, она на „вы“. А я удостоился чести „тыкать“ в первый же вечер. О-ля-ля!»

— Ну что ж! — Леонид Сергеевич заходил по комнате, сплетая и расплетая тонкие нервные пальцы. — Мы с вами, Андрей Витальевич, люди серьезные и занятые, поэтому не будем убивать время на пустопорожнюю болтовню о погоде, цветочках и бабочках. Вы пришли послушать мою музыку? Отлично! Аппаратура у меня в другой комнате — музыкальный центр и синтезатор. Неплохая штука — воспроизводит все голоса симфонического оркестра, вплоть до арфы и челесты. Там у меня еще больший бедлам, так что лучше сидите в зале — я вывел сюда колонки. Тем более что играть я все равно не буду — это не то. Куда лучше послушать студийную запись, верно? Сейчас я включу, а потом удалюсь и приготовлю вам кофейку. Идет?

— Извините, — поинтересовался Ворохов, — а как вам удалось сделать запись? Заключили контракт с какой-нибудь фирмой?

— Ну что вы! Кирилл Ильич помог. Незаменимый человек, знаете ли. Подлинный меценат!

«Вот тебе на! — подумал Ворохов. — Судя по всему, „мечтатели“ не только книжки почитывают. Не удивлюсь, если завтра окажется, что они покровительствуют еще и художникам, театральным актерам, танцовщикам, а может, даже фокусникам или чечеточникам. Всем творческим личностям, одним словом. Аи да Кирилл Ильич, аи да конструктор! Крутить такие дела и ни разу не засветиться ни в газетах, ни на экране! Такой скромник? Нынешним богатеньким „благодетелям“ это не свойственно, они хотят, даже требуют, чтобы о их щедрости трубили во все трубы!»

Гудков скрылся за дверью второй комнаты, по вскоре выскочил оттуда и устремился на кухню.

В зале раздалась музыка. Впрочем, музыка ли? На фоне таинственных шорохов почти ежесекундно слышался певучий звон, как будто под потолком, то и дело сталкиваясь, невесомо парили тысячи крошечных хрустальных шариков. Затем зазвучала скрипка. Вывела несколько чистых нот и смолкла, словно зарождающуюся мелодию поглотила некая аморфная среда. Потом несколько раз пытались запеть духовые, но и их голоса быстро захлебывались.

Ворохову захотелось встать и уйти… «Я так и думал… Авангард! Как раз то, что вызывает у меня колики. Не понимаю я этих господ, честное слово, не понимаю! Берут великолепные инструменты и вместо того, чтобы заставить людей упиться волшебством, создают какофонию, в которую случайным образом вплетают более или менее осмысленные музыкальные фразы. Потом смакуют свои творения с кучкой других таких же фанатиков, а прочей аудитории высокомерно говорят: „Что поделать, не до-росли-с!“

Кое-кто, правда, и самого Ворохова называл авангардистом, но он всегда открещивался от такого определения. «Я обычный писатель, избравший несколько необычную тему», — как правило, говорил Андрей.

Ворохов взглянул на Марго и поразился: она слушала с величайшим вниманием, как будто ожидала, что нудятина вот-вот кончится и зазвучит нечто величественное, равное по меньшей мере бессмертной оде «К радости». Андрей пожал плечами. «Ладно, — подумал он, — наберемся терпения. Если Марго проявляет интерес к этому бреду, значит, в нем все же определенно что-то есть».

Вскоре он понял, что не ошибся. Музыка постепенно менялась, в ней все чаще попадались куски, претендующие на какую-никакую мелодичность. Ворохову представилось, как неведомый скульптор бродит среди бесформенных каменных глыб, медленно, но верно превращая их в изваяния — еще грубые, примитивные, как истуканы с острова Пасхи. Но со временем он набьет руку, его движения станут точными, уверенными, и миру явятся новые шедевры.

Незаметно появился ритм — глухие медленные удары, как будто далеко-далеко в мрачной пещере за семью дверями билось чье-то исполинское сердце. Шорох струнных то усиливался, то затихал. Пару раз возникала меланхоличная мелодия, и ее по очереди перепевали все деревянные духовые — от флейты-пикколо до фагота. Задумчиво басили тубы, перекликались валторны, громогласно заявляли о себе трубы и тромбоны.

И все же звуки, раздающиеся из колонок, никак не сливались в единое музыкальное полотно. Одну тему сменяла другая, но без какой-либо внутренней логики, и все это в целом наводило на мысль о лоскутном одеяле, причем клочки ткани, разного цвета и фактуры, постоянно топорщились, грозя оторваться. Держались они, похоже, только на честном слове и проходящей через все лоскуты суровой нити ритма. Однако — странное дело! — сочинение Гудкова уже не вызывало у Ворохова отрицательных эмоций. Была здесь, при кажущемся сумбуре, какая-то изюминка, некая закономерность, которую Андрей подсознательно уже угадал, но еще не мог выразить словами.

И вдруг он понял. Музыка, которую любил слушать Ворохов, ассоциировалась у него с поступательным движением. Вперед и выше! Наиболее показательными в этом смысле ему представлялись стремительно летящие моцартовские аллегро. В произведении Леонида Сергеевича, как ни удивительно, движение тоже было, но… по спирали! Да-да, именно так! Разнородные музыкальные фрагменты сразу начинали «дружить», стоило представить, что они следуют друг за другом не по очереди, подобно костяшкам на счетах, а в более сложном порядке.

У Ворохова захватило дух. Догадавшись, в чем фокус, он как-то сразу, почти мгновенно, научил свой мозг расставлять возникающие из хаоса мелодии по местам, которые отвел им этот гениальный безумец Гудков. Гениальный? Бесспорно. Теперь в этом не оставалось никаких сомнений. Безумец? Может быть. Впрочем, и пушкинский Сальери называл Моцарта безумцем.

Даже не задумавшись о том, уместно ли вот так, с ходу, причислять никому не известного провинциального сочинителя к компании великих, Ворохов наконец-то «упился волшебством». Да, это была сильная вещь! Если бетховенскую «Аппассионату» вождь пролетариев всех стран называл нечеловеческой музыкой, то о симфонии Гудкова следовало сказать «неземная».

Раньше Ворохов просто наслаждался музыкой как сочетанием нот, не пытаясь пробудить в себе зрительные образы, которые она якобы должна навевать. «Утро» Грига, например, вовсе не ассоциировалось у него с утром. Но на этот раз все было по-другому.

Ему представилось, как в растянувшейся на миллиарды лет ночи, слегка подсвеченной огоньками других галактик, плывет гигантский звездный остров. Трудно поверить, но это — живое существо, бесконечно чуждое людям и в то же время такое понятное! Пылающее нестерпимым жаром «сердце» — ядро мерно пульсирует, гоня «кровь» по спиральным рукавам, унизанным целыми гроздьями изумительных самоцветов — желтых, голубых, оранжевых, багрово-красных… Галактика медленно вращается, рассекая тонким, почти призрачным краем черную плоть погруженной в спячку Вселенной.