Чтение онлайн

— Думаю, Гопи намеренно никого с собой не привел. Интересно, в какое общество он ее введет.

— Надеюсь, что он согласится.

— Кто?

— Деби. Я хотел бы, чтобы он отправился в Бомбей и побыл некоторое время с этим Чандидаром. Как ты думаешь, он поедет?

— Конечно, поедет, — заверила жена. — Я заставлю его. По-моему, мы, не опасаясь сплетен, можем отправить туда на несколько дней и Сундари.

Она встала, подняла с пола нижнюю юбку, сложила ее и убрала на место. После этого направилась в ванную. Через несколько минут, совершенно обнаженная, она возвратилась, потушила верхний свет и легла.

Он приподнялся и, опершись на локоть, смотрел на нее. Теперь в тусклом свете ночника, оставлявшем в тени часть кровати, он видел ее такой, какой любил видеть. Несовершенства, которых не было в тот далекий день, когда он впервые увидел ее обнаженной, сейчас снова исчезли, как по мановению волшебника.

— Мне он понравился, — сказала она. — Такой красивый и такой воспитанный.

Как ни странно, он ощутил неприятное чувство ревности к этому юному и красивому человеку, который собирается стать его зятем. Зачем она непрестанно твердит о нем? Диву даешься, что иногда человеку в голову приходит в самые значительные минуты…

— Я подумала: до чего же он похож на тебя, того, прежнего, когда ты впервые пришел в дом моего отца, — говорила она. — Сначала утонченные манеры, легкое смущение, замкнутость, а потом, когда познакомишься поближе, удивительное дружелюбие.

Он не ответил. Мыслями он обратился к прошлому, к тому дню, когда впервые увиделся со своей будущей женой, изящной, скромной девушкой в бледно-зеленом сари. Сначала она не решалась даже поднять на него глаза, а потом, когда родители оставили их на минутку, вдруг осмелела и коснулась его руки. Странно было думать, что женщина, лежащая обнаженной вот тут рядом с ним, в подаренном ей жемчужном ожерелье, которое он просил не снимать, это та самая робкая девушка.

— Как не стыдно тебе так смотреть на меня, — упрекнула она мужа. — Мы женаты двадцать один год!

— Я не чувствую этого. Во всяком случае, ты с тех пор совершенно не изменилась.

Она зажмурилась и закрыла руками глаза.

— Я вообще не замужем, — сказала она решительно, не в ответ ему, а просто так. — Я не выходила ни за тебя, ни за кого другого.

— Кто же ты тогда? Почему ты лежишь на кровати совсем без ничего… кроме жемчуга?

— Я твоя любовница. Содержанка. Ты только что купил меня… за жемчужное ожерелье. И мне страшно. Что ты теперь со мной сделаешь? Ведь я в первый раз… Вот на что может решиться женщина из-за нитки жемчуга. Отдаться первому встречному!

Он был несколько удивлен ее настроением, хотя в какой-то мере оно отвечало его собственному.

Сколько раз за эти годы утолял он жажду ее тела? Две тысячи, не меньше. И до сих пор, стоит ей захотеть, она пробуждает в нем страсть. Пусть ее тело утратило девическое изящество и упругость, оно больше чём когда-либо способно отвечать нежностью на нежность. — Он думал о том, как волнуется ее грудь при его прикосновении, как вздрагивают ее ноги, когда он их целует, и он понимал, что зрелость лишь увеличила ее чувственность. «Как музыкальный инструмент, — подумал он, — чем дольше на нем играют, тем мелодичнее звучат туго натянутые струны…»

Судьба не была к ним столь немилостива, чтобы лишить радости этой ночи, последней ночи, когда они так любили друг друга. Они испытали снова слияние и восторг двух тел, созданных одно для другого, отвечающих на каждый порыв, словно два музыкальных инструмента, играющих в унисон. Они услышали последнюю победную песнь созидания…

Позже, этой же ночью, когда они лежали усталые, удовлетворенные, готовые уже заснуть, но не желавшие сдаться сну, который унесет с собою радость этого дня, они вдруг услышали скрип автомобильных тормозов около их дома.

Машина остановилась, привратник отворил парадную дверь. Он с кем-то разговаривал.

— Не понимаю, кто бы это мог быть, — сказал Текчанд, одеваясь, — слишком поздно. Спущусь, посмотрю.

Сержант-англичанин и два констебля ждали его в прихожей. Через приоткрытую дверь он разглядел темно-синюю полицейскую машину с зарешеченными окнами.

— Моя фамилия Пирс, — представился сержант, дотронувшись до своего шлема. — Сержант Пирс. У меня ордер на арест вашего сына Деби-дляла.

Этого не может быть. Произошла какая-то ошибка. Подобные вещи не случаются в таких семьях. Во всяком случае, в Индии, управляемой британцами, так не бывает.

— В чем… в чем подозревают моего сына? — выдавил из себя Текчанд.

— В революционной деятельности, — ответил сержант Пирс. — В поджоге самолета. В краже взрывчатки и детонаторов. В использовании этих материалов для взрыва поездов. — И, заметив ужас на лице хозяина дома, сержант Пирс добавил: — Прошу прощения, сэр.

Немногие из них были членами «Крикет-клуба», но все лихо обращались к бармену: «Эдди!» Еще ŷже был круг «Веллингтон-клуба», но это не мешало всем обсуждать оборудование тамошней туалетной комнаты. Они циркулировали между Бомбеем и Пуной в соответствии с расписанием скачек, каждые три года катались в Европу — «проветриться», как они выражались, а также приобрести в Лондоне модные костюмы и туфли. Конечно, они предпочитали итальянскую авиалинию, чтобы не сталкиваться со всей той шантрапой, которая путешествовала на английских самолетах. Зато они хорошо знали стюардов на «контессах» [48] . У большинства из них были «хижины» в Джуху или в Марве [49] , или, на худой конец, они находили приют в «хижинах» своих друзей. В этих уголках они, одетые в пижамы, при лунном свете устраивали очаровательные вечеринки, играли в покер, рамми и «восемьдесят одно» по каким угодно ставкам.

В дни скачек они появлялись в традиционных нарядах: мужчины — в сшитых в Англии перламутрового цвета костюмах и в гармонирующих с ними фетровых шляпах, с огромными биноклями в руках; дамы — в великолепных, шитых золотом сари, с программками бегов и изящными карандашиками в руках. Все они проникали в специальные ложи для членов клуба, хотя мало кто имел на это законное право. Перед каждым заездом они заключали крупные пари, а потом небрежно говорили о своих потерях и еще небрежнее — о своих выигрышах.

В остальные дни недели и мужчины и женщины носили рубашки с отложными воротниками, широкие брюки разных цветов и бомбейские сандалии. Почти всегда у них самих или у их друзей были красные спортивные машины с моторами, оборудованными дополнительными цилиндрами, способные домчать, скажем, до Пуны, за несколько минут.

Они были непременной принадлежностью крупных городов, людьми высшего круга, столь же естественным порождением огромного города, как естественны грибы, растущие на гнилом пне. И если отвлечься от особенностей климата, религиозных предписаний, от национального меню, они так же могли бы принадлежать Шанхаю, Сан-Франциско, Буэнос-Айресу, как и Бомбею.

Ядро всего этого общества образовывали заносчивые сынки магараджей, вокруг них группировались индийцы, окончившие Оксфорд или Кембридж и давно отвыкшие от истинно национальных обычаев, а также отпрыски купцов-марвари [50] , проедавшие отцовские капиталы. Возле них обычно толпились те, кто кормился с их стола: знатоки лошадей, картежники, шулера, проститутки, бутлегеры [51] и сводники. Была здесь и обычная колония иностранцев — чета русских белоэмигрантов с громкими титулами и непроизносимыми именами; увешанные бриллиантами богачи, которым удалось ускользнуть из гитлеровской Германии; десяток европейских женщин неопределенного возраста и не слишком строгой морали, говоривших на каких-то неведомых языках, что, впрочем, никому не мешало. Не обходилось, как и всюду, без нескольких субъектов полуевропейского и полуазиатского происхождения, выдававших себя за итальянских герцогов или за арабских торговцев лошадьми, — на самом деле контрабандистов-валютчиков, и без «китайцев-судовладельцев» — на самом деле торговцев опиумом. |