Чтение онлайн

За ужином Татьяна рассказала родителям о случае с Венкой. И Яков Юрьевич неожиданно посоветовал мне:

– А родителям его ты все-таки позвони, Иван. Я встал, пошел к телефону. И когда уже набрал их номер, услышал длинные гудки, чуть испугался: а что если подойдет не Павел Павлович, а Венка?… Или Лукерья Петровна?

Но трубку снял Павел Павлович.

– Это Иван, Павел Павлович.

– Здравствуй… – И помолчал, а я сразу же увидел его, даже жалко его стало! Он вздохнул: – Знаю уже, знаю…

– Ничего мы не могли, Павел Павлович!

– Да верю, верю. – И снова замолчал; я не знал, что еще сказать, тоже молчал. Татьяна стояла у меня за спиной, положила руку мне на плечо. Павел Павлович сказал: – Лукерья Петровна с тобой поговорить хочет… Всего доброго вам с Таней, Иван!

– Ну, Иванушка, добился своего?! – спросила Лукерья Петровна. – И на Тане женился, и…

Я перестал слушать, отодвинул трубку от уха, но все не вешал ее. Татьяна нажала пальцем на стерженек, дала отбой, взяла меня за руки, повернула к себе:

– Как ты говоришь?… Да: забыли! – и поцеловала меня.

А когда мы вошли в комнату, Яков Юрьевич сказал мне то главное, что чувствовал я сам:

– Не любишь, когда начатое не доводишь до благополучного завершения?

– Да, не люблю!

– Вот и я… Что делают настоящие мужчины в таких случаях? – важно спросил Яков Юрьевич.

– Закуривают настоящие мужчины в таких случаях! – ответила Нина Борисовна.

И мы закурили.

Самая отличительная черта Витьки Сапожкова – незаметность. Во всем: и внешне, и в поведении. Мне даже раньше казалось: исчезни Витька вообще из жизни, никто из нас и не заметит этого. Хотя и рост у него нормальный, сантиметров на десять он пониже меня. Плечи широкие, ноги длинные, ловкий и стройный парень. Но и лицо, и белобрысенькая челочка, и одежда, и улыбка как-то не запоминались.

Отец у Витьки – секретарь райкома, мать – профессор физики, но ни разу не видели мы Витьку за рулем машины, хотя она у них есть.

Витька пришел к нам в цех, розовощекий, голубоглазый, чистенький, с любопытством завертел головой. И пока я знакомил всех наших с Сапожковым, всё немножко побаивался: понравится ли он им, да и не покажется ли самому Витьке грязноватой и тяжелой наша работа? Но Вить-Вить вдруг сказал одобрительно:

– Надевай-ка спецовку, тезка, разомнись с нами.

– Пойдем подберем, – сказал я и пошел в кладовую цеха, а Витька за мной.

Тетя Клава моментально подобрала ему спецовку, только все подмигивала мне. Дескать, очень уж чистенький у Витьки костюм, да и сам он розовенький, аккуратненький. И я, глядя на нее, засомневался; понравилось мне только, что Витька пришел к началу смены, будто уже работал у нас.

Многого он, конечно, еще не умел, наша работа – не проволочки паять, но так и видно было, что старается человек. И второе: очень у него понятливыми, ловкими и сильными оказались руки. Все наши сначала внимательно поглядывали на него, но уже к обеду получилось так, что Витька ничем не выделялся, работал совершенно нормально, как и все мы.

За обедом он сидел на том месте, где обычно восседал Венка. Ел спокойно, улыбался чему-то.

– Устал? – ласково спросил его дядя Федя.

– Приятно размялся!… – засмеялся Витька.

– Подошел, как сменная деталь нашего механизма, – сказал дядя Федя. – Рабочий парень! – И вдруг посмотрел на меня: – Вот и с кадрами у тебя уже стало получаться, а? – и засмеялся.

А еще через два или три дня Витька уволился со своего завода, оформился к нам.

И вот как-то вечером за ужином я сказал Якову Юрьевичу:

– Трудно некоторые вещи объяснить. Отец у Витьки – секретарь райкома, мать – профессор, Витька – точно рабочим родился.

– Плох был бы его отец в роли секретаря райкома, если бы сына не сумел рабочим человеком вырастить, – спокойно проговорила Нина Борисовна.

Яков Юрьевич улыбнулся:

– Из всего спектра по молодости лет сначала замечаются только самые яркие цвета. Но постоянно глядеть, скажем, на желтый – глаза устанут, а?… Да и белого, нормального для глаза, не будет, если хоть один цвет убрать из спектра.

– Не получается у нас монтаж, хоть убей, – вдруг сказал я.

– Ну-ну, Иванушка!… – Нина Борисовна ласково погладила меня по плечу. – Нельзя каждую минуту думать все об одном и том же. Наладится уж как-нибудь этот самый монтаж.

– Иван! – сказал Яков Юрьевич; я посмотрел на него, вздохнул, он слегка улыбнулся: – Знаешь, есть такая детская игра – кубики с картинками?

– Переставить операции предлагаете? – опросил я у Якова Юрьевича. – Да ведь технологическая схема монтажа давным-давно отработана.

– А вдруг удачнее получится картина из тех же кубиков? – И он засмеялся.

На отчетно-выборном комсомольском собрании цеха почти каждый из выступавших говорил о напряженной работе, о необходимости каких-то изменений, позволивших бы облегчить и ускорить монтаж экскаваторов. Были даже и конкретные предложения.

Игнат Прохорыч, выступая, задумчиво и неторопливо перебирал операции, составляющие схему монтажа. Все мы слушали его, думали вместе с ним, в зале было напряженно-тихо. Только Горбатов, подтянутый и пряменький, писал что-то быстро, наклонив голову. И Татьяна писала, сидя рядом со мной, как обычно: ей надо было давать отчет о собрании в многотиражку. Миша Воробьев сидел за столом президиума, его лицо было сосредоточенным и строгим. Рыжий парень из «кабэ» – его фамилия Герасимов – тоже чертил что-то на листе бумаги.

И вот, слушая Игната Прохорыча, я вдруг увидел: надо подавать стрелу на монтаж к поворотной части экскаватора, предварительно установив на нее рычаг с ковшом! Монтировать рычаг на стрелу во время установки поворотной части на ходовую тележку… Людей в бригаде вполне хватит, чтобы вести обе эти операции параллельно. Но где взять второй кран? А без него рычаг на стрелу не смонтировать. И достаточна ли грузоподъемность наших кранов, чтобы подать на монтаж стрелу вместе с рычагом? А что если попросить бригаду Игната Прохорыча подавать нам поворотную часть с уже смонтированной на ней кабиной? Нам-то, конечно, было бы легче, а вот справятся ли они? А если смонтировать предварительно рычаг на стрелу, то можно и грузовые тросы запасовать тогда же, подавать стрелу с уже установленными тросами, еще экономия времени!

– Ну Иван!… – услышал я вдруг голос Миши Воробьева.

Оказалось, что Игнат Прохорыч уже закончил говорить, сидит рядом с Мишей, а сам я вытягиваю кверху руку, как на занятиях в школе или в институте. Встал, пошел к президиуму. Странно у меня получается: думаю о серьезных вещах, и как взрослый уже думаю, а внешне это выражается совсем по-детски, вот вроде как с этой поднятой рукой.

И пока шел к трибуне, поднимался на возвышение, вспоминал еще слова дяди Феди о минуте как единице жизни. Много ли времени прошло с тех пор, когда я вот так же выступал о соревновании наших новых бригад? Меньше месяца, а тогда Татьяне пришлось подталкивать, чтобы я встал, решился, выступить. И все улыбались, видя это. И сам я, как мальчик в школе, чувствовал спиной их взгляды. А теперь иду нормально, совсем не смущаюсь. Больше того: уже был уверен, что все отнесутся с интересом к моим словам, а если и будут критиковать, то одновременно и думать вместе со мной, доброжелательно и заинтересованно думать, как сделать лучше, что использовать из моих предложений.