Чтение онлайн

Воевода снисходительно улыбнулся.

— Дорогой мой, поверьте: ему позволительно. Он достаточно богат. Вот генерал Камброн — тот был версальцем.

Заиграл оркестр. К дому стали стекаться крестьяне.

Наконец показался хоровод жнецов, певших белорусскую песню без слов. В этом тоскливом «а-а-а», суровом, первобытном напеве, ощущалась не радость жатвы, а дикость бранного поля. Нину всякий раз повергала в раздумье эта мелодия, которая насчитывала, наверно, не меньше тысячи лет. Сама не зная почему, она была уверена, что именно так звучит пение индейцев.

Хоровод между тем приблизился. Впереди шла рослая жница с пышными бедрами и буйной грудью, распиравшей вышитую холщовую рубаху. Из-под короткой красной юбки виднелись могучие стройные икры. Была она босиком, в противоположность остальным девушкам, надевшим шелковые чулки и лакированные туфли на французском каблуке. Очевидно, она была значительно беднее своих товарок. Девушка несла в руках огромный венок из ржаных колосьев.

Стоявший рядом с Понимирским барон Рельф взял его под руку и сказал вполголоса:

— Какой экземпляр! Настоящая Помона. Человеческая самка лучших кровей. Воображаю, какие у нее мускулы живота и бедер. Я не подозревал, граф, что на окраинных землях, где крестьянство, с точки зрения евгеники, представляется в таком фатальном свете, я увижу что-нибудь столь классическое. Впрочем, они все красивы. Черт возьми, в них даже видна порода! Необъяснимо!

Жорж вставил в глаз монокль и презрительно посмотрел на Рельфа.

— Напротив, вполне объяснимо, барон. Понимирские владеют Коборовом уже пятьсот лет, а насколько мне известно, ни один из моих уважаемых предков не был противником просвещения народа в лице его прекрасной половины.

— Понимаю, понимаю, — замотал головой барон, — и чернь всегда твердит, что мы, аристократия, ничем другим не занимаемся, кроме улучшения расы лошадей и рогатого скота. Достаточно взглянуть на этих крестьян, чтобы понять, что в этой области у нас самые большие успехи.

— Простите, — прервал его Понимирский, — у кого это «у нас»?

— У аристократии.

— В таком случае мы не поняли друг друга. Я говорю о Понимирских, о старинной аристократии.

Жорж сунул монокль в карман и отвернулся от покрасневшего, как свекла, барона.

За песнями и хороводами последовали танцы и попойка.

Так как вечер был свежий и дамы стали жаловаться на холод, гости с террасы перешли в дом. В саду остался один только Дызма, который не столько по обязанности, сколько ради удовольствия напропалую танцевал со жницами, и больше всего — с рослой жницей из хоровода. Не обращая внимания на угрюмую физиономию ее жениха, широкоплечего парня с лесопилки, Дызма, улучив момент, взял девушку под руку и увел в парк.

Та не стала сопротивляться помещику. А жених по этому случаю напился до бесчувствия.

Возвращаясь с прогулки по парку, куда он отправился, чтобы немного успокоиться после разговора с «этим идиотом Понимирским», барон Рельф сделался невольным свидетелем сцены, которая навела его на следующую мысль:

«Значит, я прав: не только старинная аристократия, но и новая заботится об улучшении крестьянской породы».

На востоке небо посветлело.

Весть пришла перед обедом и всех взволновала: кабинет подал в отставку, и отставка принята.

Уляницкий получил телеграмму из Варшавы, ему было велено немедленно ехать в столицу.

Отставка кабинета для большинства коборовских гостей была событием, которое задевало их лично.

Кое-кто мог лишиться своих должностей. Все говорили об одном и том же. Уляницкий ходил взад и вперед по вестибюлю и ругался. Яшунская уехала еще до обеда.

Воевода Шеймонт дал телеграмму в свою канцелярию и велел извещать его по мере того, как туда будут поступать известия обо всех подробностях министерского кризиса в Варшаве.

Вечером пришли газеты. Информация о событиях и слухи, противоречивые оценки ситуации, различного рода предположения — чего там только не было! На одном только они сходились: кабинет пал в связи с тем, что не сумел преодолеть экономический кризис, следовательно, ему на смену должен прийти другой кабинет, руководимый человеком с большим авторитетом.

В числе кандидатов на пост премьера промелькнула фамилия генерала Трочинского, который на посту управляющего больничными кассами, да и в качестве делегата на международный конгресс культуры и искусства, приобрел себе уже немалую популярность, упрочив ее окончательно с помощью брошюры «Стратегические ошибки Наполеона I, Александра Македонского и других». Предыдущая его работа, озаглавленная «Долой коммунизм!», завоевала ему еще раньше всеобщее признание. Знаменита была также приобретенная национальным музеем его картина, представляющая собой автопортрет генерала, выполненный масляными красками, изображающий его в ту минуту, когда оп молодецким ударом копья протыкает насквозь ягуара.

В Коборове широко обсуждали эту кандидатуру, которая, сказать по правде, ни у кого не вызывала серьезных возражений.

За ужином развернулась дискуссия по поводу сомнений барона насчет колорита упомянутой картины.

— Ник, — спросила Нина, — кто, по-твоему, должен стать премьером?

— Откуда мне знать…

— Но все-таки?..

— Гм… Если не Торчинский, то, может быть, Яшунский…

Захмелевший полковник Вареда стукнул кулаком по столу:

— Нет, Никодим, знаешь, кто должен стать премьером?

— Кто?

— Ты.

Воцарилось молчание. Взоры присутствующих обратились к Дызме. Тот наморщил лоб и, убежденный, что Вареда пошутил, нехотя пробурчал:

— Подвыпил ты, Вацек. Оставь, пожалуйста.

Нина встала, и, по знаку хозяйки, все перешли в гостиную. В гуле голосов потонули оправдания полковника.

— Предлагаю покататься по озеру, — воскликнула одна из дам. — Сегодня такая луна!

Все охотно согласились.

Действительно, прогулка оказалась на редкость приятной. Озеро было подобно огромному пласту агата. Его поверхность усеяли мелкие бриллианты звезд, среди них сняла луна, в которой, по подсчету воеводы Шеймонта, было по меньшей мере пятьсот каратов. Когда лодки с тихим плеском отплыли от берега, кто-то запел.

— Жаль, — вздохнул Никодим, — нет под рукой мандолины.

— Вы играете на мандолине? — удивилась одна из сестер Чарских.

— Играю. Особенно люблю играть в лунную ночь на лодке. Приходит вдохновение. Ночь, луна, пахнет горизонтом…

Все расхохотались, а староста Тишко воскликнул:

— Пан председатель и тут не упустил случая высмеять наши невинные песни.

Пшеленская пожала плечами.

Неужели вы полагаете, что пана председателя интересуют такие пустяки?

— Еще бы, я думаю, — подхватил староста, — ведь мне тоже известно, что хлебный банк решено закрыть. Такой банк! Обидно основателю этого дела смотреть на его конец… Не правда ли, пан председатель?