Чтение онлайн

— Ну так что? Вкалывал, не без этого. Не вкалывал бы — помер.

— Он еще и думал… Ты Робинзона в детстве читал?

— Конечно.

— Перечитай. Это взрослая книга.

— Елки-палки! Твое-то детство давно кончилось?

— Давно, — серьезно сказала Оля.

Валентин промолчал. Он привык, что соседская девчонка часто говорит странные вещи. Во дворе это объясняли тем, что она растет без матери, отец у нее уважаемый человек, но тоже иногда… Сестра, по всеобщему мнению, женщина положительная, могла бы оказать влияние, да как его окажешь, если племянница на родной тетке чуть ли не верхом ездит… Зато — сходились в одном строгие обитатели дома — девчонка по кустам не шастает, не мажется как некоторые… Тут разговор резко уходил в сторону. Ничего общего с дочкой Гусева уже не имеющий, он наполнялся обидой и горечью за подрастающее поколение…

— Хочешь семечек? — спросил Валентин.

Оля машинально подставила ладонь.

— Нежареные. Ладно, сойдет… Ты не жалеешь, что на завод пошел? Отец рассказывал, ты что-то там придумал.

— Блаженный твой отец! Придумал… Ничего я не придумывал, стал по его подсказке работать, теперь меня поедом едят. Но подавятся! Я костистый!.. — Он вытянул шею, вглядываясь куда-то. — Вон видишь, человек на коляске проехал?

— Не вижу…

— За угол укатил. Знаешь, кто это?

— Погоди… Это, наверное, Липягин. Он же Степку нашел, я тебе говорила. Мы у него с отцом в гостях были. Хороший дядька такой!

— Ты скажи, — удивился Валентин. — Он же — герой! Я когда еще в училище был, его к нам на встречу пригласили. Он девочку из-под колес вытащил в последнюю минуту, а сам без ноги остался. О нем даже в газете писали, правда, в другом городе, давно еще. А наш преподаватель где-то раскопал.

— Странно… Почему же он нам ничего не рассказал? Про все говорил, а про это…

— Потому что скромный. Чего на всех углах кричать?..

В тот же день Оля поделилась новостью с отцом.

— Все возможно, — сказал Гусев. — Таких случаев сколько угодно. Только Валя Чижиков — не слишком падежный источник информации. Голова у него варит, но иногда такое наварит, что дым идет… Ты бы, кстати, сходила к Липягину, проведала. Помнишь, говорила: «Век не забуду!» Короткая у тебя память.

— Я схожу, — пообещала Оля. — Обязательно.

Она уже совсем было собралась, но тут снова появился режиссер, похожий на Юла Бриннера — длинный и совсем лысый. Месяц назад он разглядел ее, когда Оля с подругами занималась в драмкружке Дворца культуры и предложил ей прийти на пробы. А сейчас вся киногруппа нагрянула в школу. Режиссер задавал вопросы, девочки отвечали, разговор получился какой-то странный, но главное Оля поняла — дело серьезное и возликовала. Хотела себя одернуть: не маленькая, — но справедливо подумала: не родилась еще девчонка, которая спокойно бы отнеслась к такому предложению.

— Это пока прикидка, — сказала преподавательница, когда группа уехала. — Не обольщайтесь. Человек, с которым вы говорили, известный кинорежиссер, у него большой выбор.

— Какой же он режиссер, — рассмеялась Оля. — Он же лысый, а все режиссеры лохматые, в беретах, руками размахивают. По крайней мере, в «Кинопанораме»…

Потом она опять собралась к Липягину, и снова — некогда. Надо было готовиться к математической олимпиаде. Математику она не любила, но поскольку была отличницей, гордостью школы, ее посылали на все смотры молодых дарований. «Зачтется при поступлении в институт, — объясняли ей. — Надо использовать все шансы»…

К Черепанову приехал гость.

Когда-то, очень давно, Черепанов написал рассказ и отнес его Серафиму Можаеву, молодому писателю, жившему по соседству. Прочитав рассказ, тот сказал, что лучше всего сразу же выкинуть его в корзину. «Если, конечно, у тебя хватит благоразумия, — добавил он. — Дело в том, что литература — не специальность и даже не призвание, это — особый образ жизни и особый тип обмена веществ. Есть сангвиники, есть меланхолики, есть литераторы, то есть люди, занимающиеся своим ремеслом не по доброй воле, а исключительно в силу присущего им типа обмена веществ. Меланхолик грустит, сангвиник — бабник и обжора, а писатель — это все вместе плюс еще нечто, не поддающееся объяснению…»

Слова эти, исполненные предостережения, не остановили Черепанова. Он решил, что терпенье и труд помогут ему выработать необходимый тип обмена веществ, и продолжал писать пуще прежнего. Но тут его призвали в армию, и сочинять стало недосуг.

Когда Черепанов вернулся, Серафим, работавший в газете, предложил ему поделиться с призывниками опытом солдатской службы. «Да ни в жизнь! — выпалил Черепанов. — Я умею преодолевать полосу препятствий, стрелять из любого положения, знаю радиодело, и этого с меня достаточно. Писать я буду письма любимой девушке — таков мой теперешний тип обмена веществ».

Потом Черепанов уехал, работал в разных местах, но время от времени они встречались — теперь уже не мальчики: один — известный журналист, другой — не менее известный слесарь-наладчик, перспективный специалист с дипломом инженера-конструктора.

Им было о чем поговорить. Можаев приехал в командировку и прямо из гостиницы позвонил Черепанову. Договорились встретиться. Можаев привез копченую рыбу и черемшу, но оказалось, что рыба у хозяина лучше, черемша тоже есть, а вот хрустящих малосольных рыжиков, которые, как известно, в здешних широтах не водятся, — не было: Можаев собирал их под Новгородом.

Они уютно пировали на кухне.

— Машина у тебя своя или казенная? — спросил Черепанов.

— Казенная. Кто же на своей в командировки ездит? Да еще по вашим дорогам. Еле добрались. Залетели в кювет по самые уши, думал — трактор вызывать придется. Смотрю, подъезжает какой-то мужик на этом… на мотороллере, что ли. Смех один: такой, понимаешь, зеленый кузнечик, гусеницы на нем… Представляешь, дернул нас и — вытащил! Шофер мой до сих пор икает от удивления!

— Это тебя Гусев вытащил, — сказал Черепанов.

— Какой еще Гусев?

— Два года назад ты писал о его универсальном цанговом патроне, писал, что это — всплеск творческой мысли, чуть ли не революция в металлообработке. Помнишь? Ты еще тогда негодовал: почему никто не схватился за его изобретение обеими руками, почему, если дело касается нового способа выращивания огурцов на подоконнике, люди засыпают редакцию письмами, а тут — хоть бы один руководитель почесался.

— Было такое дело. Как же — Гусев… Ну да, точно Гусев. Ты знаешь, нас потом поправили. Пришло письмо, авторитетные товарищи заявляли, что… Слушай, я точно не помню, какие были доводы, но, по-моему, убедительные.

— И ты утерся, да? Поздравляю! Ох, Серафим!.. Когда-то Гусев демонстрировал в Москве музыкальный синтезатор — люди шли косяками, говорили: музыка будущего! Записи делали на память, даже брошюра о нем вышла. Потом нашлись авторитетные люди: «Кто же музыку синтезирует? Профанация!» Теперь — синтезатор в каждом клубе стоит, только это уже не его синтезатор, чей-то другой. С опозданием, кстати, на несколько лет. А тоже ведь, наверное, доводы были убедительные, теперь, правда, уже никто не помнит — какие.