Картезианская соната
Шрифт:
Однако чайный прибор стоял здесь только для виду, ведь было оговорено, что завтрак накроют внизу, в Мемориале. Лепешки… Нет… В Сокровищнице Наследия. Яйца вкрутую. В специальной рюмочке. Если только у него не поднимется температура. Ах, ах, прикован к постели. Тогда именно в постель и подадут: кофе со сливками, клубнику тоже со сливками, рогалики, масло. Возможно, джем. Нарезанные бананы, залитые опять же сливками бананового цвета.
А может, все эти чудеса что-то предвещают? У дальнего окна, на столике темного дерева, застеленном еще одной салфеточкой, стоял древний патефон в чемоданчике с ручкой — бери и неси. Заводная рукоятка была при нем, готовая к работе, и пластинка поставлена на круг. Патефон фирмы «Суперфон», пластинка — «Супертон». Риффу стало легче. «Мир ждет рассвета». Исполняет Ральф Уолдо Эмерсон на фисгармонии. Уолтер осторожно снял пластинку, чтобы посмотреть наклейку на оборотной стороне. «Любовный призыв индейца». Ниже, на полочке, лежали разрозненные старые номера современных журналов, вроде «Виктории», а к ножке столика прислонилась картинка — портрет совы — в круглой деревянной рамке под стеклом. Дедушка Мейерхофф не одобрял танцев. Просто повод поприжиматься друг к другу, думал он, это точно. А также поерзать, попрыгать и потискать. Элинор…
Сидеть на диване было невозможно, кофейный столик был придвинут слишком близко, ноги вытянуть некуда. Предполагалось, что он не отдыхать должен, а созерцать композицию из белой кисеи, зеленого стекла, цветов, перьев, лент и воска, которую аранжировала Бетти. Бетти. И о чем она хотела рассказать? О том, что жизнь прекрасна и изобильна? О радужной серости и радостной сирости, о несгибающихся тканях и завивающихся стеклах. О пряностях и травах. Мир Господень богат и многообразен. Да, это так, подумал Уолтер, обводя взглядом все предоставленное ему богатство. Бог творит, а затем творит человек, по образу и подобию Божьему, создавая вещи для любви, гармонии, удобств. Листья, плоды, дерево, металлы, извлеченные из недр земли, все созданное Богом и размещенное Им согласно воле Его, попадая в усердные и умелые руки, преобразуется в полотна и рамы, ткани и лампы, и человек в свою очередь размещает их так, как считает нужным: сундуки в спальнях, столы в кабинетах, фарфор в буфетах, бусы — в шкатулках. И как Творец украшает лепесток прозрачной каплей утренней росы, так гончар прочерчивает по глине узоры и рисует цветы. Наконец-то разум Уолтера взял верх над эмоциями. И нельзя забывать об истории. История. Ни одна жизнь не ушла без следа, ни одна мысль не пропала, ни одно чувство не поблекло. Все осталось в этих вещах, в вещественных знаках, пробуждающих память о событиях, случаях, действиях, воплощающих чувства, однажды пережитые и навеки сохраненные, доступные сейчас, в настоящем, твоим живым глазам и бьющемуся сердцу, когда ты чистишь водостоки от листвы, осыпавшейся с деревьев, которые ты знаешь и распознаешь, и помнишь, как блестела начищенная медь, как меняли черепицу на крыше, как пахло хлебом на кухне и как в безоблачный день тень от стремянки вращалась, будто стрелка солнечных часов. В истомленном тяжкими трудами мире, где крутился Уолтер, все было иначе: ни на старых дорогах, ни в заросших сорными травами канавах не оставалось ни клочка воспоминаний, впрессованных в асфальт, разлитых по грязным прилавкам с немытыми ложечками, не чувствовалось их запаха на грязных автозаправках, где помятые дорожные знаки были разрисованы с тылу рекламами трубочного табака, колы «Ройял Краун» и жвачки «Блэк Джек». И в темных и тусклых холлах привычных мотелей воображение проскальзывало, как встревоженный призрак. Нет… в его мире жизнь была не такой, какой должна быть: задумчивой, благоуханной… безмятежной… богатой… Как там, где обедают и ужинают вовремя. Где пьют чай после полудня. Где рано ложатся спать и читают в постели.
Впрочем, голод Уолтера никак не был связан с желудком. Ему не хотелось обедать, и идея наводить на себя глянец, чтобы выехать в поисках знакомых вывесок, или даже завернуть в Девенпорт, где несомненно найдутся подходящие местечки, ему не улыбалась. Его аппетит переместился в глаза. Утром — вспомнил он с самодовольной улыбкой, которую тут же и оценил благодаря содействию одного из зеркал, — ему подадут на завтрак лепешки. Но потом придется платить по счету и уезжать. Может, задержаться на денек? Эти рохли из Мендоты даже не усекут разницы. И заодно заказать место в другом пансионе. Где эта книжица?
Буклет остался на сиденье его машины. От этих мыслей становилось по-настоящему больно. Больные мысли следует оставлять позади. К сожалению, здесь места для боли не было отведено, как грустно, что приходится грустить в этом — пусть материальном, пусть коммерческом, и притом мимолетном — а все-таки раю. Рай есть рай, что ни говори. По пути в туалет он поднялся на несколько ступенек, ведущих к соседней двери, и обнаружил птичье гнездо из белой керамики, с двумя зелеными керамическими же птичками. У одной на шее был прицеплен «Цветочный календарь на 1994 год». Календарь имел вид колокольчика, якобы привязанного к букетику фиалок; его можно было развернуть, на одном листке умещались все месяцы, и каждый день был таким маленьким, каким и положено быть настоящему дню. В замочной скважине по-прежнему торчал ключ.
В ванной он мог бы посидеть, и не только на унитазе, но и на кресле-качалке, поставленном лицом к лицу со сверкающим удобством. Кленовое дерево качалки было отлакировано до блеска, сиденье и спинка коричневые, из одного куска ткани, связанного, как смирительная рубашка. На краю раковины была корзинка для вина, которую он раньше не заметил. В гнезда, предназначенные изначально для бутылок, Бетти всунула свернутые косметические салфетки и полотенца. Уолтер наклонился над зеркальными крыльями лебедя и увидел свое лицо, разрезанное на ломтики. Рядом с умывальником на деревянной стойке висели полотенца для рук с тщательно продуманными складками и лежали разрозненные номера «Ридерз дайджест». Закрыв дверь, чтобы заняться делом, он увидел странную корзинку, склеенную из использованных коробочек из-под дроби; в каждую был вставлен лоскуток ткани, так что все в целом выглядело, как обросший мехом язык неведомой твари. Уолтер мысленно воздал хвалу человеческой изобретательности. Ей нет пределов! Однако есть ли здесь такие полотенца, которыми не страшно вытирать руки?
Бетти и Эмери сейчас скорее всего ужинают в Семейном Наследственном Мемориале. Стол уставлен великолепным фарфором из запасов ее или его бабушки. И свечи, надо полагать, горят. Блюда накрыты крышками, и над ними витают ароматы молодого картофеля, ветчины, душистых трав. Труднее было вообразить, о чем они говорят между собою, хотя и понятно, что у Эмери останутся тот же голос и те же интонации. И в опущенных уголках маленького рта Бетти будут копиться тени, а узкие глаза на длинном лице при свечах будут блестеть еще сильнее. И зубы — такие мелкие, что казалось, будто у нее их несколько рядов — тоже будут поблескивать. Столовые приборы предков, сидр в кувшинах. Нет, кувшины скорее подходят не к ужину, а к обеду. Уолтеру захотелось свернуть кружевную скатерку и полюбоваться на полированный орех, блестящий сквозь ажурное полотно, как озеро под первым тонким ледком.
Как лучше поступить? Можно договориться еще на один день и отсюда смотаться в Мендоту, это ведь недалеко, километров сто с чем-то, отсюда по 80-й дороге, ничего сложного, потом свернуть на 34-ю. Однако он согласится только на эту комнату. Никакой другой ему не нужно. На этом он будет настаивать со всей решимостью. А где, кстати, все прочие постояльцы? Те, что в задних комнатах? Ни скрипа, ни шороха, понятное дело, если учесть музейную обстановку и всеобщую набожность.
По лестнице Уолтер спускался очень осторожно: ступеньки были разной высоты, а освещение оставляло желать лучшего; витражная Руфь растворилась в темноте, и ее окно ничем не отличалось от крашеной стены. Он увидел миссис Эмброуз — Бетти, — но издали — она сидела в столовой, в кружке электрического света, и ужинала в одиночестве, с открытой книгой. Уолтер принялся извиняться еще из гостиной, и лишь после этого решился подойти к столу. Только тогда она подняла голову.
— Комнату мы можем за вами оставить, — сказала она, — но только по цене уик-энда.
Уолтер заявил, что не собирается платить ни на грош больше.
— Цены за уик-энд ниже, — сказала миссис Эмброуз строго, словно он обязан был знать об этом.
— Ну да, — ответил Уолтер, — как я сразу не сообразил! Меньше деловых поездок по выходным, значит, меньше и приезжих.
— Вы куда-то выбираетесь? — чуть ли не весело спросила Бетти, словно перемена предмета требовала и перемены тона.
— Нет, вообще-то я думал посидеть дома.
— Что ж, садитесь и перекусите со мной, если желаете, — сказала Бетти, — совместная трапеза угодна Богу.
Междометия, произнесенные Уолтером, свидетельствовали, что если у него и есть какие-то мысли, то собраться с ними он не может.
— Мистер Эмброуз нынче вечером не стал ужинать, его не отпускает недомогание, и потому он отдыхает у себя.
Бросив взгляд на жареную куриную грудку и тушеный шпинат, Уолтер подавил последние колебания и опустился на место Эмери со вздохом благодарности. В тарелке Эмери лицо не отражалось. Вилка и нож были с бамбуковыми ручками. Бетти выбрала на блюде кусок курицы и сказала с самой широкой из своих улыбок:
— Ну а теперь расскажите мне о себе. Только (неужели она хихикнула?) постарайтесь быть правдивым, ведь Бог все слышит.
— О себе? Э-э-э… Ну да… Хмм…
Уолтер вонзил вилку в кусок курицы и с аппетитом наблюдал, как на румяной шкурке выступает прозрачный сок.
5
Рано в кровать, рано вставать… Рано выезжать. На 80-ю. Потом по 34-й. Над изголовьем из мореного дуба висело вышитое крестиком изречение в сосновой рамке, испещренной ходами древоточца, словно булавочными уколами: «Боже, даруй мне душевный покой, чтобы я мог примириться с судьбой». Древоточцы, занятые любимым делом, наверняка охотно примирились с уготованной им судьбой. И сосновой доске следовало их благодарить: они придали ей индивидуальность, очарование, и потому она не попала с лесопилки ни на какой-нибудь пол, ни в топку, а была спасена для вышитого изречения. С одного столбика кровати свисал ночной колпак, с другого — ночная сорочка. Разумеется, не предполагалось, что их кто-то наденет.
Рифф в целом не соврал миссис Бетти, но умолчал весьма о многом. Он спросил, что она читает, и она, заложив пальцем страницу, показала обложку: «Жизнь пастора Нимиллера» или что-то в этом роде. «Весьма поучительно. Смелый и благородный человек. Вы, конечно, о нем слышали. Когда другие священники попрятались от страха, как голуби в голубятни, — сказала миссис Бетти с некоторым даже жаром, — он не склонил головы, он остался непоколебим!»
Уолтеру не оставалось ничего иного, как согласиться: о да, он достоин восхищения, уверен, кто, если не он? А шпинат просто превосходный, такой свежий! Это у вас второй урожай? Сами выращивали? Замечательно! В нем уйма железа, это полезно для крови, она становится красной, как томатный сок.