Чтение онлайн

Нет, не смогли они принести единство миру! Они умножили счет и причины препятствий, преград, границ разобщенности. Борьба христианства с исламом принесла миру многовековые войны и унесла многие тысячи жизней... Сильные мира сего превратили бога в исполнителя своей воли. Под сенью бога и религий крепла их власть, усугублялась блажь, росло их богатство, равновесие между людьми еще более нарушилось, начались претензии целых наций, целых религий на исключительность, гегемонию. И длящееся поныне мракобесие!

О, вещий поэт! Я говорю с тобой, к тебе простираю руки свои, но руки мои натыкаются на преграды, душу мою уязвляют колючие проволоки. Я отторжен даже от могилы твоей! Границы легли между нами! Зло и тьма легли между нами!

Я как в заколдованном кругу. Светом глаз моих, огнем сердца моего должен я расплавить, разорвать эти путы путей. Разъят Огонь Страны Огней, разъят Свет ее. Ниспошли мне Свет, ниспошли мне Огонь!

* * *

Граница. Когда мы сидели напротив Савалана и смотрели на бесконечный мир гор, Худу Мамедов, со свойственной ему проницательной простотой, заметил: "Кто сказал, что родину можно исходить из конца в конец и что родина может примелькаться? Даже небольшой район мы не можем до конца обойти и узнать. Любая дорога, любая долина приводит тебя в новый, неведомый мир".

Глядя с высоких гор на зеленые долины, увитые дымкой, я вновь и вновь убеждаюсь в истинности этих слов. Ведь сколько еще нераскрытых тайн в этих местах...

* * *

На встречах у меня часто спрашивают: "Почему ты так много пишешь о Юге? Ты же не южанин!". Я отвечаю, что не нахожу своего отличия от южан. Сызмала взор мой натыкался на колючую проволоку. Рука, протянутая к брату, вся в рубцах... Всю свою жизнь я нес в себе эту боль.

* * *

Вспоминаю дни, когда мы верхом ездили в горные села Джалилабада на мельницу и на базар. Дорога проходила через развалины переселенных сел. Высокие зеленые чинары виделись скорбными надгробиями... Дороге шла берегом реки, по ущельям, по косогорам и на каждом повороте оказывалась вблизи колючей проволоки... По ту сторону работали в поле крестьяне, увидев нас, они отрывались от работы, здоровались, а потом вновь продолжали свое дело. Когда в первый раз я услышал, что они говорят на том же языке, что и мы, я удивился. Ведь я проходил иные "уроки": "Все, что по эту сторону границы, родное, а по ту сторону границы - чужое". Не могу забыть зловещий "вой" колючей проволоки, напоминавший вой голодных волков, этот звук глубоко засел во мне, и я не могу избавиться от него, каждый раз он приносит мне боль... Через много лет я привел к этим проволокам своего сына. Пусть и он почувствует эту боль! Но уже не верхом, а на мощном "ГАЗ-69", как горный козел, взбиравшимся на кручи... В то время здесь всюду, куда взор ни кинь, тянулись хлеба, а сейчас кругом виноградники. Многие родники, которые били здесь, исчезли, виноградники начисто высасывают живительную грудь земли. Нас встречает директор совхоза, мой школьный товарищ, вместе с пограничниками. Подходим к самым истокам рекя Балгар-чай. Песчаная дорога ведет нас вдоль реки к горе Моран. Из-под ног вспархивают с гоготом кеклики. Парами бродят краснохвостые фазаны. Они не пугаются нас и не отлетают. Здесь мирно и они к этому привыкли. Охота здесь запрещена... Когда-то зверь и дичь водилась всюду окрест. Сейчас же зверье и птицы убегают к границе, к лесам, ущельям, где редко ступает нога человека. Гюндуз потерял счет краснохвостым фазанам, гуляющим парами. Одно из неповторимых чудес природы - эти птицы. Мы сидим на холме, на свежескошенном поле и смотрим на села, расположенные на той стороне. Мы насчитали шесть-семь. Поля здесь разноцветны, как сшитые из пестрых лоскутков... Мазок к мазку, межа к меже. Ни клочка пустой земли. Такими я видел посевные площади во Франции и в Польше. В коллективном хозяйстве мы еще не научились подобной рачительности.

В вопросах Гюндуза я вижу повторение моих детских вопросов, и странная грусть охватывает меня:

– Отец, а нас не пустят на ту сторону?

– Отец, и там говорят на азербайджанском языке?

– Отец, а почему они не хотят присоединиться к нам?

Мы видим, как взбирается на перевал автобус и движется к селу по песчаной дороге, поднимая за собою пыль. Откуда едет этот автобус? Может быть, из Тебриза? Или из Ардебиля? Из Астары? Или из Ахара? Кого везет? Какие черные вести об ирано-иракской войне несет он в это село, к нашим братьям по крови?..

Офицер, который находится вместе с нами, знает наш язык. Он слушает вопросы Гюндуза и порой как-то странно поглядывает на меня... Мне кажется, что в этих взглядах есть что-то печальное: будто и он ощущает свою вину перед детскими вопросами...

* * *

Был месяц май. Цвели сады, у которых не было хозяев, в селении Кехнакышлак - Старый кишлак, от которого осталось одно название. Выше развалин села, в горах белеют здания одной из пограничных застав. Секретарь райкома поздравляет пограничников с праздником. Потом мы, поэт Нусрет Кесеменли и я, в сопровождении офицера, поднимаемся к вышке, которая находится на самой вершине горы. Друг против друга - два столба. Между ними сделанная мелом метка. Это граница. На другом склоне горы - закордонное село. Мы смотрим в бинокль. В одном из дворов свадьба. Собрались люди. Как нарядный, многоцветный букет. Медленно поднимаюсь на вышку. С наблюдательного пункта выпархивает кеклик. Я в недоумении останавливаюсь. На самом конце стремянки кеклик свил гнездо, и в нем два яйца...

– Лейтенант, - говорю я, - хорошо бы на всех постах ваших свили гнезда кеклики.

* * *

Родной язык. Подул прохладный утренний ветер. Чудится, это дыхание моей матери... Или это шепот на родном языке!..

Родной язык! Ты зеркало моего мира. Ты создан волшебным "молоком матери, горным цветком, снегами Савалана, прозрачными водами стремительных рек, орлиным клекотом над головой моей, шелестом листьев наших лесов и садов, плотными туманами над долиной, вспышками молний, запахом земли, весенним ливнем, светом луны над моими просторами и мерцанием дальних звезд!

Мы вместе пришли в мир этот, мы двойники. Наша похожесть возек неповторима... Ты двойник нашего яркого, жаркого солнца, голубого неба с плывущими на нем облаками, нашей земли, гор и наших очагов в горах!..

Возраст твой равен возрасту человека и возрасту первой любви!

Ты походишь на эту чинару, которая растет в моем селе - корни ее много протяженнее видимого роста. Если я захочу исследовать твои корни, то я должен буду опоясать мир от востока до запада.

Ты походишь и на этот родник у дороги: ты прорываешься на поверхность из самых глубоких, самых дальних пластов нашей земли и нашего духа.

Ты походишь и на эту петляющую среди склонов гор, покрытую росой, тропинку: вот она исчезла, оборвалась, кажется, нет ее, но вот вновь появилась и все растет, удаляясь, и удаляется, вырастая, и оказывается самым надежным проводником в странствиях по свету...

Родной язык!... Негасимый очаг мой, пламя которого дошло до меня из глубин тысячелетий! Твой огонь ярок, блестит, как алмаз на солнце. И сегодня, как во все времена, воды твои прозрачны и чисты!

"Родной язык! Сколь сокровенные, сколь высокие чувства рождают в душе эти слова! Сколь внушительная, святая, величественная сила! Родной язык!

Язык, на котором ласковое существо поведало тебе любовь свою, материнское милосердие своё! Язык, сообщивший тебе все благозвучие и нежность свою, когда ты был еще в колыбели, запечатлевшийся в самых глубоких тайниках твоей души! Язык, на котором ты выработал первые мысли о жизни и о вселенной, на этом языке дух твой и суть твоя выражали свои чаянья..." (Нариман Нариманов).

Можно ли прекраснее выразить твою суть? Но не только из уст сонародников ты слышал о себе. Сколько раз исстари говорилось о красоте тюркских языков, огузских языков и языка, который сегодня мы называем азербайджанским! Тебя называли языком богов, мужей, спустившихся с небес, священным языком людей, родившихся от света, языком богатырей, воителей, сбиравших под сень своих знамен города и веси, наконец, языком оторванных от родной земли скитальцев! Тебя считали языком, созданным для ратного и властительного волеизъявления, для ристалищ и походов... Ты - глас природы, глас земли и неба, и языческих заклинаний. Ты - обет народа, крепкого, как скала, стоящего на крепкой как скала, земле! В песнях Деде Коркута ты расцвечен тысячью красок, как лоно цветущих наших гор. Ты - клич и бунт неукротимого Насими. Ты - стон Физули, несшего в сердце бремя скорбей земных!

Ты неделимая земля моя, непобедимый стяг мой, мое чистое незапятнанное имя!

Ты бессмертен. Слова твои, как и твои камни, как и твоя земля, мало изменчивы. За тысячу лет изменились только десять из ста слов твоей словарной кладовой, i других языках происходит в два-три раза больше изменений. Поэтому можно понять твои слова, возраст которых и сто, и тысячу лет. Слово твое, как гранит, долговечно. Ты бережно хранишь каждое слово. Как мать, бережно опекающая свое дитя...

Ты сохранился на нашей земле, на камне, на скалах, в памяти земли и неба, ты живешь на скрижалях нашей природы, ставшей Материнской книгой, ты оживаешь в ее теплом дыхании, в ее ласковом лоне.

Отрывки твоих фраз, твои выражения, как похищенное и разбросанное по всему миру богатство, я нахожу в недрах пяти шести тысяч лет - в каменных письменах, распространенных от Тихого океана до Европы, в сокровищницах чужих наречий, в памяти самых древних языков. Куда бы я ни обратил свой взор, везде слышу твой отголосок. По мере того как слой за слоем открывается духовая память родной культуры, нас обдает родным и близким дуновением.

Из глубин тысячелетий твоя мудрость доходит до нас: