Чтение онлайн

И был один автор, которого он горячо рекомендовал мне, - должно быть, с тех пор прошло добрых двадцать лет. Я ничего не знал ни об этом писателе, ни о написанной им книге,

Нестыковка (фр).

поэтому просто принял информацию к сведению и забыл о ней. По некоторым причинам в то время, когда Эмиль упомянул об этом, я считал, что речь идет о "сентиментальном" повествовании. "История моего сердца" - так называлась эта маленькая книжечка, а автором был англичанин. Ричард Джеффрис - не больше и не меньше. Пустой звук для меня. Книжку стоит как-нибудь прочесть - если больше нечем будет заняться.

Странная вещь (я, правда, уже говорил об этом): даже когда забываешь название и автора рекомендованной книги, остается некая аура от самой рекомендации. Благодаря какому-нибудь словечку или фразе, особой пылкости или рвению смутная память о книге сохраняется в памяти. Нам всегда следует быть бдительными по отношению к этим тлеющим под спудом вибрациям. Не имеет значения и то, что книгу мог рекомендовать дурак или идиот - мы все равно должны остерегаться опасности. Разумеется, мой друг Эмиль не был ни дураком, ни идиотом. Он просто был слишком доверчивым от природы - нежным, пылким и страстным. В разговорах на эту тему он загорался "огнем", который всегда на меня действовал.

Здесь позвольте мне слегка отклониться в сторону, ибо в последнее время я часто думаю о том, что собираюсь рассказать. Это связано с воспоминанием об одном "жирном парне", которого, как мне помнится, звали Луи, а в имени этом заключено нечто такое, что позволяет сразу представить себе человека ("Je me nomme Louis Salavin!")*. Тот Луи, о котором я вспоминал не далее как вчера, обычно задавал тон в наших спорах о жизни и книгах на пустыре за углом. Он был, как я уже сказал, жирным парнем, и, если бы меня попросили охарактеризовать его одним словом, я выбрал бы определение declasse ** (или, скажем, "чужак"). Я имею в виду то, что Луи - как и все его племя - возник неизвестно откуда и неизвестно где обитал: у него не было ни дома, ни родителей, ни родственников, ни традиций, ни обычаев, ни установившихся привычек. Оторванный от всех и живущий сам по себе, он примирился с окружающим лишь благодаря своей великолепной снисходительности. Естественно, он обладал даром оракула.

Меня зовут Луи Салавен! (фр.). **Люмпен (фр.).

Я вновь и вновь вижу нашего Луи - как он восседает, подобно грифу, на вершине забора, отдел

яющего пустырь от остального мира. Стоит месяц ноябрь, и полыхает огромный костер. Мы все внесли нашу скромную лепту в пиршество: один притащил щепки, другой сырую картошку, третий морковку, лук, яблоки словом, все, что удалось стянуть. И вот мы, усевшись у ног Луи, жадно поглощаем свою порцию и разогреваемся перед дискуссией, которая непременно за этим последует. В тот памятный день мы обсуждали "Парижские тайны"*. Для нас - ребятишек - это был необычный мир, мир Эжена Сю, который был, говорят, одним из любимых писателей Достоевского. Мы чувствовали себя как дома в этом воображаемом мире романов. Луи слушал нас благодушно и направлял дискуссию при помощи невидимой дирижерской палочки. Время от времени он ронял два-три загадочных слова. Казалось, будто говорит сам Моисей. Никто из нас и не думал усомниться в справедливости его суждений. "Я сказал" - таков был тон его изречений.

Из моей памяти полностью изгладилось то, что именно говорил Луи. Я помню только его властный тон и убежденность. В подобные моменты от Луи к нам переходило какое-то дополнительное качество - почти благодать. Он одобрял - или, если хотите, благословлял. "Продолжайте ваши блуждания, словно бы говорил он.
– Отыскивайте все ключи, тяните любую паутинку. Быть может, вы поймете". Если у нас возникали сомнения, он призывал относиться к ним бережно. Наша страстная, слепая вера также вызывала у него одобрение. "Выбор остается за вами", - казалось, внушал он нам. Де Сад говорил точно так же: "Тело ваше принадлежит только вам: во всем мире лишь вы имеете право получать наслаждение от него и дарить наслаждение от него любому, кому сами пожелаете... "**.

Разум - вот что интересовало Луи прежде всего. Не "наш" или чей-то еще разум, а Разум как таковой. Луи словно открывал нам сущность разума. Не мысли, а разума. С разумом связана тайна. Каждый может понять мысль - но не разум... Поэтому для Луи не имело никакого значения, что "истина" может касаться тех проблем, с которыми мы столкну

* См заметку об Эжене Сю в конце этой главы (примеч. автора)

** Философия в будуаре" (примеч. автора).

лись впервые в нашей юной жизни. Луи старался объяснить нам, что все это в некотором роде игра. Разумеется, чрезвычайно высокая игра. Его реплики и замечания, невзирая на всю их загадочность, были для нас подлинным откровением. Прежде мы не знали, что вопрошающий куда важнее, чем сам вопрос. Кто спрашивает ? Откуда взялся этот вопрос? И почему ?

"Отгадать или умереть - вот ужасная дилемма, которую сфинкс ставил перед любым человеком, претендующим на фиванский трон. Причина в том, что сейчас тайны науки те же, что тайны жизни; альтернатива в том, чтобы царствовать или служить, быть или не быть. Силы природы сокрушат нас, если мы не воспользуемся ими для завоевания мира. Нет середины между величием короля и пропастью жертвенного состояния, разве что мы пожелаем войти в ряды тех ничтожеств, которые никогда не спрашивают, почему или кто они"*.

Теперь мне кажется несомненным, что Луи уже в юности сумел отгадать некую поразительную тайну жизни. Над ним витала аура плеромы". Даже находиться в его присутствии означало разделить эту невыразимую полноту бытия. Он никогда не делал вид, будто обладает великими познаниями или мудростью. И он предпочитал наше общество компании ровесников. Знал ли он а я считаю это вполне возможным!
– что они уже были готовы "пропасть", предаться миру? Как бы там ни было, Луи взял на себя роль верховного жреца совершенно об этом не догадываясь.

Насколько больше получили мы от Луи, чем от своих официальных наставников! Я понимаю это, когда думаю о другом мальчике, моем ровеснике, который всегда старался идти из школы домой вместе со мной и чрезвычайно нравился мне. Его звали Джо Маурер. Я страшно уважал как интеллект его, так и характер. Он и французский мальчик Клод де Лоррен, о котором я расскажу как-нибудь в другой раз, были

*Элифас Леви (Альфонс Луи Констан). История магии Лондон: Уильям Райдер и сын, 1922 (примеч. автора).

** Полнота, переизбыток (греч.).

для меня в то время настоящими образцами для подражания. Однажды я совершил ошибку, познакомив Луи с моим другом Джо Маурером. До этого момента я совершенно не подозревал, какой серьезный изъян есть в самой личности Джо Мауре-ра. Это произошло, когда Луи начал один из своих монологов, а на лице Джо Маурера я безошибочно прочел СОМНЕНИЕ. На моих глазах случилось ужасное: дорогой моему сердцу юный скептик сгорел дотла. Луи взглянул на него с улыбкой бесконечного сострадания, испепелившей маленького Джо Маурера. Он поднес факел к неглубокому, тщеславному интеллекту, который внушал мне такое почтение. Луи обрушился на него всей силой Разума - и от интеллекта, характера, личности моего товарища не осталось ровным счетом ничего (для меня).

Глядя сейчас мысленным взором на Луи, сидящего верхом на заборе, обклеенном огромными яркими афишами - объявлениями о предстоящих событиях ("Ребекка с фермы Саннибрук", "Путь на Восток", "Волшебник из страны Оз", цирк Барнума и Бейли78, лекции Бартона Холмса, Гудини, Джентльмен Джим Корбет, "Паяцы", Мод Адаме в вечном "Питере Пэне" и т.п.), глядя на Луи, возвышавшегося там и похожего на толстого мага, этого парня, который в свои шестнадцать лет бесконечно превосходил всех нас, был таким далеким и таким близким, таким серьезным и таким беззаботным, столь абсолютно уверенным в себе и при этом столь беспечным в том, что Касалось его самого, его судьбы, я спрашиваю себя - что же сталось с Луи ? Быть может, он оставил нас, чтобы возглавить какую-нибудь странную тайную секту? Или же именно он написал, сохранив покров анонимности, те сочинения, которые я читал с восторгом и изумлением? Или уже в раннем возрасте отправился в Аравию, Тибет, Абиссинию, чтобы исчезнуть из "мира"? У таких людей, как Луи, никогда не бывает обычного конца.