Чтение онлайн

– Может, завтра махнем?

– Можно! – тут же согласился Юра, – а сейчас мне того… домой пора. – И он опять отвел взгляд. – Надьку встречать!

– Завстречался! – вздохнула мать, – эххх, так и не поговорили – два брата, роднее некуда!

– Поговорим еще!

– Небось за бутыльком кинулся. Горе-то какое! Налакаются, а потом за грудки друг друга таскают. Она ночь-полночь звонит: «Заберите своего сынулю, а то милицию вызову». Вот я и мчусь, забираю. Она, Надька-то, недаво так его по голове шмякнула, что неделю ходил, как вот эта стенка, белый.

– Мамочка! – вздохнул Андрей. Ему хотелось прижать маму к себе и сказать о том, что он тоже не так уж и счастлив, как та считает, и ему тоже хочется, чтобы мама его пожалела. Вместо этого он, наоборот, наплел воз и маленькую тележку о своих заработках, о своем везении.

Мама радовалась:

– Ну вот, ну вот – хоть ты».

Как ни странно, Юра утром пришел совершенно трезвым. Они накачали велосипеды и нажали на педали. На Хопер, за чабрецом.

Там действительно уйма этой травки, пахнущей медом. А может, это мед чабором пахнет? Пока Андрей ахал да охал, Юра нарвал целую охапку.

– Это ты меня специально сюда, на травы? – спросил он. – Я ведь знаю, вы с матерью сговорились. Терапевты! Чабрецом не только от гастрита лечатся, а и от этого. – Брат щелкнул по острому кадыку. – Ты извини, я от этой заразы чего только не делал, как ни увертывался, кодировался, спираль вставляли, и к косой бабке мамочка таскала. Дохлый номер. Пью я не от того, что запьянеть хочется, кайф поймать. Пью – от жизни. Житуха – кислая. Куда ни оглянись – кругом жулики.

Она закурил, сморщился, лицо его стало каким-то облупленным, в пятнах.

– Вот, – осердился он, – всюду не люди, а одичавшие животные. И все орут: «О-о-о! Ра-а-асьтупись! О-о-о!»

Брат оглянулся, словно орали где-то рядом: «Ясно вижу, голосят кругом, а хочется тишины».

Но кругом только и была что тишина: серебрился Хопер да пекло солнце.

– И ты меня не воспитывай, – решительно воскликнул Юра, – бес-полезно!

– Да я ниче, – пробормотал Андрей.

– Завтра, если хочешь, за грибами махнем, за маслятами. В сосняк, возле нашего дома. После дожжичка их вылупилось.

Андрей, естественно, хотел.

Братья ехали друг за другом узкой колеей и перекрикивались.

– Вот здесь, на Кумовом яру. щучка-то зубастенькая. Мы тогда с Витькой взвешивали. Три кило. А здесь, помнишь, я утку мотоциклом притиснул – это Юра.

Андрей радовался:

– Глиной обмазали, в костерчик. Вкуснота!

Вспоминать давнее было приятно. В это время брат стал совершенно родным.

– Нормалек! – подмигнул Андрей маме, – завтра за грибами рванем!

Мать посадила их за стол во дворе. И они сами нарвали, надавили вишни, залили ее холодной водой и хлебали вместе из одной миски.

– Ну, ладно, – поглядел на Андрея и на мать Юра, – я по хозяйству, побег. Завтра, значится?

– Эх-хе-хе! – вздохнула мать, – кругом алкаши, проходу нет. Вот ведь как живут счас. Дома шаром покати, а на самогонку деньги есть. Где только находят? – И сама себе ответила: – Вон полковник-то, Санька Кутнаев, по ночам столбы у чужих ворот выкапывает. На хлеб? Как бы не так – на водку. А милиция дремлет, в тюрьме кормить нечем. – Полковник – кличка, естественно.

Эту ночь Андрей спал спокойней, не просыпался. И с утра сразу засобирался за грибами. Нашел ведро пошире, ножик, калоши от росы.

– Палку там выстругаю, – улыбнулся он матери.

– Ты бы чего-нибудь… червяка заморил, вон блинчиков напекла, – не очень-то настойчиво, видя его деловитость, предложила мать.

Еще в те времена, когда Юра работал в мелиоративном отряде, ему дали, чтобы в город не слинял, просторный коттедж: три комнаты, кухня, двор – овец пасти можно. Рядом сосны, бор.

– Вот оно, приволье, воздух легкий, – радовался Андрей, – да баня, да чай с медовой травой, да грибки в картошке, чем не благодать?

Калитка была распахнута. Она висела на одной петле.

– Э-э-эй! Э-э-эй! – крикнул он, опасаясь, что сейчас выскочит какой-нибудь кабыздох.

Но в ответ ничего не услышал.

Он зашел. На веранде круглая стиральная машина была завалена мятыми рубашками, вязаными зимними трико, еще чем-то. В углу, у порога, несколько пар опять же зимней обуви в затвердевшей грязи. И здесь – ни души. Андрей толкнул матовую, из пузырчатого стекла дверь на кухню, и опять – тишина. Но нет. На диване, в ворохе такого же тряпья – колготки, рубахи – спал брат. В одежде. Лицо его было мертвенно бледным, только острый кадык время от времени вздергивался. На столе – пустая водочная бутылка. Обломанная буханка. Сигаретные бычки, воткнутые в желтую банку из-под консервов.

Андрей опустился на фанерный стул рядом с братом – вот и все: и поговорили, и сходили в сосняк. Ему показалось, что на диване никакой не брат и даже не человек. Он обозлился на чужого своего брата, потрепал его за плечо. Но тот даже и звука не подал. Неужто этот тот самый мальчик, с которым они ездили к бабушке и которого он водил за тонкую трепещущую ладошку по станции Качалино, тот самый, который боялся поездов, тупой, глазастой морды тепловоза? Шарахался в сторону, тыкался в его живот? Тот! Да, тот! Все его звали «маленький наш». И он действительно был самым ласковым в семье: «Мамочка, как ты там? – писал он из армии из подмосковного Одинцова, – я так скучаю, приезжай».

«А что я знаю о нем? – подумал Андрей. – Да ничегошеньки. Все некогда было, даже поговорить. Вот ездил он в Ригу за шкурками для шапок. Тогда мода была – шили шапки из норок. И вот все время Юра Прибалтику вспоминает, как хорошо посидели они в кафе у моря, в Саулкрастах. А потом двоюродный брат Санька на работу его устроил в лесничество. А еще приезжал Андрей на свадьбу. Помнит только белое, вроде испуганное лицо брата и еще за столом черноволосую девушку Наташу. Наташа пристально и грустно глядела на Андрея. Так грустно, что и это сейчас помнится. А Юра – тот после женитьбы заметался. Все хотел к чему-то приткнуться. То дом строил, то машины разные покупал, пчеловодил, шил шапки, но везде в любом деле, дойдя почти до конца, почти до успеха или прибыли, махал рукой… Жена, Надька эта, была смуглой с пружинистыми икрами, а враз за три года разъелась, обрюзгла, перестала ухаживать за собой, зато приобрела голос, тот самый: «О-о-о», тоже попивала. По рассказу матери: «Нажрутся, за грудки друг друга потаскают, потом милуются да длинные черные сигареты курят».

А машины Юре были нужны для ужасных опытов. Хлобыстнет стакан-другой и по газам, в степь, в пески, на Хопер, по крутому бережку. Сколько раз – то в дерево, то так переворачивался. Сколько раз машину рихтовали, а сам цел. Видно, кто-то берег. До поры.

Ну как же все-таки влезть под этот черепок, как внушить ему: «Жизнь не прекрасна, но любопытна. Погоди гробить себя. Не все истошно орут, выдирая блага, есть и тихие. Остановись, тебя мама любит как никого маленький наш».

Маленький наш! Да, мама Юру любила слепо, больше зажиточной светлоглазой дочки Люси. И естественно, больше его, Андрея, непонятного вечно копающегося в книгах человека.