Чтение онлайн

– За что? И разве можно любить человека за что-то? Ненавидеть за что-то можно?! Так?

– Не совсем. Я полюбила тебя за то, что ты не смотришь телевизор.

– Это преступление?.. Хммм…

– Оно строго карается. Я никогда не буду иметь дело с человеком, который смотрит телевизор. Это крайнее бесстыдство. Это все равно что подглядывать в щелку за… за…

Ты не находила слов.

Я читал, давным-давно, рассказ Исаака Бабеля «В щелочку». Там герой за какие-то деньги подглядывал за половым актом в публичном доме. Он платил за это. Пятак, что ли? Или гривенник. Отвратительно.

Я никогда не называл тебя рыбкой. Лисичкой, точно, называл. Но ведь это и правильно. Во-первых, у тебя был длиннющий хвост. В опасные моменты ты раскидывала волосы по плечам, говоря, что это своего рода броня, которая тебя защищает.

Во-вторых, у тебя были лисьи глаза. С зелеными искрами. Эти зеленые искры ты рассыпала не всем, а только в редкие моменты. Мне – в полной мере. Другим чуток. Ведь почти все люди злостно смотрели телевизор, сериалы, убийства, соития звезд, потасовки, жизнь гомосексуалистов, рекламу «Тампаксов».

Ты была лисичкой. У меня даже на сотовом телефоне, на старом сотике, было набрано «Лис».

Интересно, а сама-то ты смотрела телевизор? Наверное, мельком. Походя. Ты ведь тогда была по эту сторону льда. Ты стучала согнутым пальцем по дощатой двери в ритме: три тона – полутон, два тона – полутон. Или все наоборот. Забыл уже. А у кого спросить про ритм? У рыб?

Мне думается, что они, эти дурацкие рыбы, давно прочухали нашу ледяную жизнь, наши вечные, элегантные танцы на льду.

Мы уже и сами-то не знаем, где танцуем до упаду. В телике? Со звездами? На льду? Подо льдом? На сковороде? В тонущем «уазике»? С женой в постели? С внезапно выхваченным из прошлого жестом? У «старой бани»? У новой кофейной мельницы? У церкви, у мечети? Мы танцуем. И наши рты немы, хоть и вытягиваются они в улыбки, в длинные, тонкие крейсерские улыбки. Мы танцуем? Вот у этой уже познавшей все девушки щучий пупок. А этот шаранчик сейчас после танца подведет к столу, и вы с ним чокнитесь? А потом он вас застрелит из широкого лопатника-портмоне. А девушку эту через годик, уже толстую, как спринцовка, прокрутят на мясорубку и швырнут коту.

Мы танцуем как заведенные. Чешуя рекламы тоже подтанцовывает. Фонтан в форме кита струит разноцветные веревочки. Нас залепляет пот. Пот клейкий, силикатный. Мы плывем в этом холодном поту. И взмахиваем руками, дрыгаем ногами. Склеиваем улыбки. И рыбы зрят на нас своими остекленевшими от ужаса глазами. Это – Питер Брейгель.

Я хотел бы рассказать обо всех своих открытиях тебе. Но вот беда. Ты тоже танцуешь и уперлась в телевизор. Тебе некогда. Ты скажешь на все это: «Чушь! Полный бред! Старой бани не было в помине. Какие такие караси да щуки?»

Короче говоря, лучше не заикаться. В стране глухих, немых, слепых это делать бессмысленно.

И все же я попытаюсь записать этюд о зимних рыбах и январских людях на магнитофон. А вдруг ты оторвешься от экрана, от «прихлопов и притопов» и включишь мною наговоренную чушь, и я увижу, как силикатный клей на лице твоем, застынув, лопается, и его крошки отстают, шелушась, ссыпаются с лица. С «хвоста».

Я надеюсь: «А вдруг да и мелькнет зеленовато-золотистая, бесстыдная щелочка улыбки, от которой веет смертельно-сладостной истомой?..»

1

В тот вечер я травил тараканов на кухне. Почему они с такой яростью начали плодиться? Еще неделю назад не было ни одного. Утром я обнаружил, что отрава эффективна и пол усеян усатыми трупиками.

Днем я получил аванс, купил поллитровую банку меда и коробочку пивных дрожжей. А после обеда в кабинете листал газету. Явилась, вначале приоткрыв дверь и разглядев меня в щелку, женщина в клетчатом платочке. Как будто хуторская. В руке у нее был грязно-синий листок. Она сказала, что пришла «с нехорошим». Я не понял. И стал читать этот протянутый листок. Когда прочитал, понял все. В груди перевернулся тяжелый, скользкий ролик. Больно не было. Просто какое-то новое, неловкое ощущение. Чужое.

Дальше все поплыло в оглушенном виде. Я делал все что надо, показал телеграмму редактору, сходил в музыкальную школу, привел оттуда онемевшую жену. И мы с редакционными мужиками поехали в Краснодар. Туда, за ним, за Денисом.

Нас встретила заведующая отделением. У нее было скорбное лицо. Но это лицо мне ничего не говорило. Она была такой же видной, холеной женщиной, как и тогда, когда я в первый раз укладывал Дениса в больницу.

Тогда, посмеиваясь, как над чем-то забавным, доктор Мащенко откровенничала со мной, что «ничего, мол, не попишешь, они, бывает, и на простынях вешаются. А класть без простыней мы не имеем права, нарушение инструкции».

И тогда еще резануло: она говорила о своих пациентах как о людях другого, грязного сорта. Мы – одно, они – другое.

«Но Денис-то не такой. Это ясно как день. Легкий психоз, душевный насморк».

Докторша дышала отменным здоровьем. Усмешливое и кокетливое в золотых, вьющихся волосах лицо, в меру пышная, сытая – во всем. Она была похожа на актрису Любовь Орлову, только в современном варианте. На умную, знающую себе цену красавицу.

Я ей слепо поверил, как сызмала верю, не знаю почему, всем красивым.

Когда впервые положил Дениса в больницу, Ирина Григорьевна заявила, что при нынешнем уровне кубанской медицины все наши болячки заживут, как укусы от комаров.

– Я буду лечащим врачом Дениса! – подарочно улыбнулась она и быстро заговорила о строгостях, чтобы никакой телефонной карточки, перезвонов разных, никакого чаю. Это только возбуждает. – Нет, у нас не курят! Лучшее отделение на всем белом свете. Сами убедитесь!

Мне понравился ласковый деспотизм.

Потом, правда, Ирина Григорьевна удобно и незаметно спихнула Дениса в белые, рыжеволосые руки веселого доктора Дмитрия Петровича. Молодой этот доктор всегда легонько что-то насвистывал. Он был немного сумасшедший, как все врачи-психиатры. Я в этом убедился.

Узнав о том, что мой сын пытался покончить с собой, выбросившись со второго этажа, тот самый Дмитрий Петрович, насвистывая «Канкан» из знаменитой оперетты, спросил у Дениса:

– А почему не с пятого, надежнее ведь?

Мы оба, Денис и я, застыли с открытым лбом. Шоковая терапия!

И вот теперь – финал, горе.

Ирина Григорьевна скорбно принесла из подсобного помещения стакан с запахом валерианы. Я автоматически выпил. Она объяснила:

– Есть такой термин – «истинный суицид», да, да… на простынке. Разве углядишь?