Чтение онлайн

Луна вроде бы светит – вот, с кем можно поговорить! Круглый светящийся волк. Ты воешь на него, а он светится молча.

Летом полегче, но тебя заживо сжирают насекомые, и некуда от них укрыться, нет рук, чтоб их прогнать из твоих глаз.

Вот тебя не стало; если человек убил – он сдерет твою шкуру на воротник, пустит тело на мясо; если зверь – выгрызет твое тело, оставив его доклевывать падальщикам.

Боятся ли ковида волк и лиса?

Что за глупости, Оля, приходят тебе в голову! Еще напиши, как холодно и трудно бедным рыбам в океане. Не надо, никому это не интересно, никого не трогает, людям важна только собственная жизнь, за нее они убьют миллионы других живых существ.

Волку трудно жить в лесу – а современному человеку трудно нажать shift, чтобы напечатать заглавную букву в своем бессмысленном комментарии. Поэтому он пишет все слова с маленькой.

Трудно ему нажать shift. Ну – трудно! Кому ты говоришь про волка, лису? Кому, а? Сама только что ныла, что в домике для уточки нет душа Шарко.

Ты все это говоришь Пузырю, который сладко спит на теплом пледе? Ну – ему, ладно: говори.

Читай-ка следующий вопрос, и успокойся: дикий зверь не пощадит тебя при встрече, загрызет вмиг, и потом – никто тебя о них не спрашивает!

Вопрос 2

Некоторые признаются, что с детства мечтали преподавать, чувствовали к этому особый дар. А вы? Как вы учились в школе сами? Расскажите об этом.

У меня были педагогические способности с семилетнего возраста. Но преподавать я не мечтала.

Как училась сама? Неровно. Это слово подходит лучше всего.

Эх, да какой человек откажется рассказать о своем детстве? Людям уже по полтосу, а они охотно рассказывают, что мама их била крапивой по попе, и эта детская травма сломала их судьбу.

Привычная тема.

Ну что же, вспомню и я далекое детство, и особенно – педагогический талант, который проснулся во мне с первого класса.

Как-то раз, давно будучи взрослой, я подыскивала штатную работу, и мама посоветовала мне позвонить директору огромного завода по переработке чего-то ценного, вроде нефти или руды. А может, они там «Тойоты» мастерили – уже не помню.

Я поразилась этому совету, но позвонила.

Оказалось, директор меня знает.

Он был весьма приветлив и обещал перезвонить, как только освободится то ли место его зама, то ли уборщицы.

Хотелось вспомнить самой, откуда мы знакомы, причем явно очень давно, раз об этом знает моя мама.

И я вспомнила.

Когда мне было семь лет, у одной молодой дамы, маминой приятельницы, родился сын. Только-только родился, ему было недели две живого возраста.

Его укутали, положили в коляску и попросили меня немного его покатать на свежем воздухе.

Сначала мы гуляли хорошо.

Но потом коляска опрокинулась. Сама, разумеется.

Ребенок заорал и стал извиваться на снегу.

Помню свой ужас и колотун.

Я кинула малыша обратно в коляску, как тюк. Сверху лихо побросала подушки, погремушки и одеялки.

И он орал там на дне, уже тише. Это было совсем страшно.

Дрожа, я помчалась с коляской обратно к его легкомысленной мамаше. Казалось, случилось страшное, и он вряд ли выживет.

Орущую кучку я вкатила в квартиру, понимая, что и мне, и младенцу – кирдык.

Но его мама не рассердилась. Она понимала, что няньке от горшка два вершка, что возьмешь. Нет переломов – и ладно! Она уравновешенная была.

Она успокоила своего Сашеньку, покормила, он и уснул.

Самое странное было потом.

Я ей, видимо, понравилась как няня. То ли тем, что бесплатная, то ли тем, что знакомая, то ли тем, что ответственная: все-таки не плюнула и не ушла кататься с горки – подумаешь, мало ли, кто там валяется на тропинке, надоел, визгун.

На меня можно было положиться: я привезла ребенка туда же, откуда увезла.

Так что через пару недель эта мудрая мать снова оставила меня с тем же младенцем дома и, ни о чем не тревожась, упорхнула в парикмахерскую.

И вот я сижу и смотрю на Сашеньку.

И все идет хорошо, я даже стала ему напевать «Рыбки уснули в пруду».

Саша слушает, протягивает ручонку влево, берет бритвенное лезвие, кем-то заботливо оставленное на тумбочке, и начинает его мять. Пальчики его покрываются кровью, и он снова, разумеется, орет.

И я вижу, что сжимает он лезвие крепко, и, если отбирать – он еще пуще порежется.

Поэтому просто начинаю орать вместе с ним.

Мы так орем какое-то время, оба измазываемся кровью, и никого дома нет.

Наконец Саша лезвие роняет. Я его прячу, и мы оба засыпаем в нервном шоке. Не дождавшись мамы.

Вот не помню, дальше я его нянчила – или уже нет.

Этот самый младенец-экстремал и стал директором завода.

Скорей всего, его душа ощущала опасность, связанную со мной, так что он мне не перезвонил.

Однако педагогический талант у меня явно был: я с пеленок приучила Сашеньку, что жизнь – борьба. И результат налицо: человек многого достиг.

Как октябренок я интересовалась политикой, читала газеты и смотрела телевизор вместе с бабушкой, которую всегда удивляла одна несостыковка: по словам дикторов и авторов публикаций, мы жили прекрасно, а на улицу выйдешь – стоишь в очереди три часа. «Старому человеку это трудно понять», – говорила бабушка.

Но мне, человеку нестарому, было отрадно, что какие-то «дьяволы» – в далеком Пентагоне, «военщина» – в Израиле, «милитаристские хищники» тоже черт-те где, а у нас в советской стране все хорошо, и все у нас есть: и надои, и картошка, и свекла в магазинах мокренькая, и ситчик – словом, все необходимое. И мы – самые счастливые люди на Земле.

Однако порой случалось горе и у нас. Как-то раз сообщили грустную новость; мама пришла домой и застала меня в слезах.

– Что стряслось? – спросила она.

– Огромное горе.

– Что такое?!!!

– Как?! Ты не знаешь? Умер дорогой товарищ Хомяков.

– Дурочка, – засмеялась мама. – Суслов!

Смерть Брежнева я тоже очень переживала, он был такой ласковый, всех целовал – и тут на тебе. Андропов не задел мое сердце, зато мне нравилось, что среди одинаково одетых старых страшных воротил есть один тихий, непохожий внешне на других, вроде как чукча.