Чтение онлайн

Но никто не спешил помочь. Сносчики чего-то ждали, быть мо­жет, команды, чтобы снова приступить к работе, князьборцы отвора­чивались, избегая его взгляда.

— Твоя ноша, сам и неси, председатель,— робко проговорил кто- то, Матвей не разобрал кто.

И Матвей отнес Ненене от экскаватора, усадил на землю в тени дуба.

— Вон белокаменный стоит, вот моя ноша. Спасибо мне еще ска­жете, тетка Тэкля. Начинай! — махнул рукой.

Князьборцы молча отступили от машины, сносчики подошли бли­же. Экскаватор поднял ковш, как кулак, черный, мужицкий, подер­жал его на весу над хаткой и опустил на крышу. Крыша дрогнула, зашаталась, взмыла двумя половинками, будто крыльями, вверх, и тут же крылья эти устремились вниз, рассыпались трухой и дранкой. Взвилась столбом в небо серая пыль. И снова поднялся в небо ковш- кулак, и снова грохнул с размаху, теперь уже по чердаку. И еще выше поднялась пыль, полетел мох, песок, покатились бревна. Мгно­вение, и только печь белела среди развала.

— Ну вот и все,— сказал Матвей,— конец старой жизни. С но­восельем тебя, тетка Тэкля.

— Не-не-не,— подхватилась бабка, выползла из тени.— Кирпичи­ки еще, кирпичики...

Собирая кирпичики, она ползала по раскиданному селищу, пока до последнего не сложила их возле дуба. Сложив, перекрестилась, поклонилась тому месту, где когда-то стоял ее дом, и пошла, не ог­лядываясь, в новый Князьбор, в новую свою квартиру — комнатку и кухню, в полной уверенности, что не заживется в том новом Князь­боре, что не будет у нее больше ни весен, ни зим, нет у нее сил на новые весны и зимы, быть может, и утра впереди уже нет, не прос­нется она следующим утром. Но в новой своей квартире Ненене не только перезимовала, встретила весну, а и много других весен, хотя так и не сказала спасибо Матвею за те весны. Скрипела, гнулась, как скрипит на ветру старое дерево, но не ломалась. Умереть же было суждено совсем другой бабке, и она, отходя, шепнула все же на ухо Матвею: спасибо. Шепнула уже, наверное, далекая и от старого, и от нового Князьбора, чуть слышно прошелестела это спасибо иссохшими губами так, что Матвей и не понял, кому оно было адресова­но: ему ли, той дали, в которую уходила, или прожитой ею жизни.

***

Старая Махахеиха после зимы не поднималась с полатей, выполз­ла на свет только раз — в день свадьбы внучкиной. А после свадьбы вновь залегла в своем закутке, И в доме ее вроде бы уже не заме­чали. Да что замечать, если работы ей поручить никакой нельзя было. Хорошо и то, что хоть сама от себя мух отгоняла. Разговари­вала сама с собой и замолкала, забывая, о чем говорит, тоскливым взглядом смотрела то на дочку, то на зятя, то на внучку, как на де­тей малых, следила глазами за каждым их шагом, глазами требовала подать что-нибудь, гневливо трясла крючковатым носом, если подно­сили не то. В общем, ждала своего часа, обижалась, что так долго не наступает. Хотя кто-то уже, наверное, ходил у ее изголовья, с кем-то шепталась она ночами, умоляла: возьми, возьми... Но в то ут­ро, когда все произошло, бабка вдруг преобразилась, ела не лежа, а сидя на полатях, и не с ложечки, а сама. И яйцо попросила принести куриное, свежее. Вытерла его о дерюжку, разбила о припечек, вы­сосала до капли и с удовольствием трижды повторила: люблю, люб­лю, люблю. После чего надолго задумалась, все так же сидя на по­латях. Васька с Надькой в хате были одни и собрались уже уходить, когда она подозвала их.

— Тебя признаю, Яков ты,— сказала она Ваське, тронув его за рукав, а от Надьки отодвинулась.— Тебя не знаю. Откуда ты, как звать тебя?

— Ты что, баба, Надька я.

Бабка подозрительно покосилась на нее и погрозила скрючен­ным пальцем.

— Ой, хитрая, не Надька ты. Переоделась в Надькино платте, я видела, не думай, я видела.

— Ложись, баба,— Надька погладила бабку, как девочку, по го­лове, дала ей подержать свою руку, но и это не помогло. Бабка не узнала ее и на ощупь, по руке.

— Ой, хитрая. Ой, оба вы хитрые, и бог с вами, идите, идите. А я тут управлюсь сама. Я сейчас и печь затоплю, еды наготовлю, свиней накормлю. И вам останется, не бойтесь. Ганне дам, Тимоху дам, Алене дам, Змитру положу.

— Помер Змитро, баба, немцы его убили.

— Ой, девонька, говорила ж я, что не Надька ты. Надька б наша николи такого не сказала. Надька вёдае, што Змитро жив. И Яков вот жив.

Надька переглянулась с Васькой, и они уложили бабку на пола­ти. Та легла вроде бы покорно, но не успела еще захлопнуться за ними дверь, соскочила. Подкралась к окну, глянула тайком во двор, убедилась, что ушли, выскочила, набрала дров, принесла их в хату. И тут снова вроде бы забыла, что собиралась делать, зашептала:

— Гляди ты, Змитро помер. А как он мог помереть, если я жи­вая... И Яков живы...— тут ей что-то, видимо, почудилось, испугала мышь, прошелестевшая пр полу. Она обернулась, покачала головой.— Подожди уж ты, скоро, скоро встретимся. Только с работой управ­люсь, только деток покормлю: Змитру дам, Якову дам, а Надьке не. Не наша это Надька.

Перекрестилась на темную, под белым рушником икону.

— Ну что ты на мяне глядишь? Слазь, помогай. Дел, сама ви­дишь, куча... Пособи... Ох ты, лайдачина. Узяли тебя в рамку, так ты с той рамки и пальцем не кивнешь.

И бабка отвернулась от цконы, заторопилась, заспешила, раскры­ла грубку, выгребла золу прямо на пол, но приготовленные полещки не стала укладывать, а старательно сложила их на полу, С одной спички разожгла лучину, кинулась к чугунам, налила водой. Делала все управисто, легко, как, наверное, делала в молодые годы.

— Гори, гори, разгорайся,— приказала она огню.— Полна хата людей, напоследок всех накормить надо. Ох, уморилась,— и пошла к полатям, легла, чтобы больше не подняться.

Огонь, выплеснувшийся уже из-под стрехи, из окон, первым за­метил все тот же Васька, проезжавший по деревне на мотоцикле. Бросил мотоцикл, рванулся в хату. Остановился на пороге, не видя ничего от дыма, пробрался к полатям, взял на руки Махахеиху.

— Отстань, отстань,— рвалась она на улице уже,— туда мне на­до, туда. Ждут меня там, пусти, нехристь. К своим, к своим хочу, не хочу с вами...

А огонь уже бушевал вовсю. Сухое дерево горело как порох, и гулко стреляла черепица. И вились над домом буслы. Как ни кида­лись в пламя, пламя отбрасывало их. Горела не только старая, но и новая, оставшаяся недостроенной, и буслиная хата горела вместе с птенцами. Птенцы эти, наверное, уже давно задохнулись в дыму. По­тому так и неистовствовали .бусел и буслиха. А люди собирались на пожар неторопливо, немного их и оставалось уже в старом Князь­боре. Выглянули из одной калитки две испуганные раскрасневшиеся женщины и снова нырнули во двор. Только немного спустя появи­лись опять и женщины, и мужики с ведрами в руках, неторопливые какие-то, будто собрались не на пожар, а в поле выбирать картошку.

И все же, как ни медленно собиралась на пожар деревня, вскоре все пришли к дому Махахея. Но и тут не было той спорой работы, того беспокойства, которые всегда вызывает в деревне пожар. Князь­борцы вроде бы как смотрели телевизор, были не совсем при этом безучастны, не только зрителями, все вроде что-то и делали, не стоя­ли на месте, но до того бестолково и замедленно, что прямо оторопь брала. И тон этой бестолковости задавали сами хозяева, Тимох и Ган­на Махахей. Они стояли впереди других, взявшись за руки, и смот­рели на пожар, словно ждали его, словно где-то в глубине души до­гадывались, что так, огнем й пожаром, и должно пойти все нажитое ими. И не было в них, кажется, ни боли, ни страдания за это нажи­тое, хотя они время от времени и вздрагивали, отмечая про себя, что там, в доме, занялось в эту минуту.

— Пожарную, пожарную вызвали? Как бы другие хаты не заня­лись,— бегал, волновался один только Аркадь Барздыка. Ему стоило волноваться. Сразу после свадьбы Васьки и Надьки между Барздыками и Махахеями было договорено, что молодые заберут новую хату Махахеев, перевезут и поставят ее на кордоне, так пожелал сам Вась­ка — жить в лесу, ближе к своей работе. Сейчас эта выделенная им хата уже догорала. И Барздыка думал: теперь его хата должна отой­ти молодым, за нее он и беспокоился. Сами же молодые, казалось, и не подозревали, что остались без хаты. Их подозвала к себе ста­рая Махахеиха. До нее, видимо, так и не дошло, что тут цроисходит, что она натворила. Махахеиха смотрела на огонь, полная детского любопытства и веселья.

— Хороша горить,— шептала она на ухо Ваське,— огонь очищае. Ты люби огонь, люби,— заметила стоящего в стороне и тоже непо­движного, как бы завороженного огнем Матвея, приказала Ваське позвать его. Матвей подошел, Махахеиха заставила его нагнуться к ее губам. И тут на какое-то мгновение сознание вернулось к ней.— Все, дитятко, все,— сказала она Матвею,— держи мяне. Не хо­чу на землю падать. На руках у людей, у человека хочу,— и Маха­хеиха выпрямилась, медленно начала заваливаться, падать навзничь. Матвей едва успел подхватить ее на руки. Она выпрямилась, вытя­нулась на его руках, оставаясь все такой же маленькой, жадным взглядом вцепилась в его лицо, тем же взглядом посмотрела в послед­ний раз на солнце, тихо шепнула солнцу ли, тому ли, кто держал ее на руках: спасибо... И успокоилась навсегда.