Чтение онлайн

Шоферы знали, поняли, как пришлось здесь Аслану. Ведь он последним проехал здесь. И жив! Выпустил его паводок. Первого. Единственного за все годы существования трассы.

Ведь именно этого места каждую весну панически боялись все водители. Здесь каждый год кто-то погибал. Невзначай. А потому успевшего уйти от паводка считали счастливым.

— Теперь ты сто лет проживешь! Раз в распутье тут проехал, сам черт тебе не страшен. Считай, что жизнь свою ты у него отыграл в очко! — смеялись в бараке зэки.

Весны Колымы, как девки-перестарки, как глупая любовь в старости, приходили сюда лишь в конце мая. И тогда за неделю невозможно было узнать суровую северную землю, где всякая кочка, каждый распадок, спешили прикрыть свою наготу зеленым нарядом.

Короткими становились сумерки, в три часа ночи полной тьмы не наступало. Солнце, словно наверстывая упущенное за зиму, теперь светило целыми днями.

Весна… Ожили зэки в зоне. Они уже не ползали сонными мухами по баракам. Муравьями ожившими сновали. Работали веселее, меньше уставали. Охотнее смотрели фильмы про любовь. Случалось, иные — по нескольку раз смотрели.

Весна… Она бродила в жилах, будила кровь, интерес к жизни. И не беда, что по ночам случались заморозки и холодные, нудные дожди заливали зону.

Люди знали, это пройдет.

— Господи! Когда закончится этот срок! Как хочется домой, — стонал астраханский рыбак.

— Да что ты канючишь? У тебя осталось-то: зима — лето, зима — лето, зима — лето, год долой, десять троиц — марш домой, — успокаивал его Кила, понимая, что сочувствием тут не помочь.

«Надо забыться, приказать себе, убедить, что все кончается. Меньше вспоминать. Память хороша, когда лечит, а если убивает — лучше не вспоминать. Надо пережить эту память, задавить на время и не давать ей волю. Иначе свихнуться можно», — приказывал себе Аслан, которому в последнее время стал часто слышаться голос бабки.

Она окликала его в пути, перекрывая голос машины. Она звала его в бараке, она пела и плакала так явно и знакомо, что порою казалось: стоит протянуть руку и прикоснешься к худенькому дрожащему от усталости плечу, к сухой костлявой руке.

Нет, она появлялась помимо воли. Внезапно. Как эхо памяти. С чего? Да разве его спросишь?

Нет, бабка ни разу не навестила Аслана. Неграмотная, пугливая, она никогда не выезжала из своего села, не была в городе и ни за что не сумела бы купить себе билет на самолет, а тем более — сесть в него и подняться в небо, которое считала и почитала домом Божьим.

Куда ей в Магадан? Она вряд ли допускала такую мысль. И скорее умерла бы с тоски по Аслану в маленьком доме, чем решилась бы навестить, повидать его.

Аслан знал, что и пожелай бабка, никогда не наскребет денег на дорогу. А те, которые он ей высылал, складывала на книжку. Всего-то и позволила себе купить корову, да и то — внук сам настоял. Но ни одна корова не дает столько, чтобы до самой Колымы долететь.

Аслан все знал. Помнил, что самым трудным будет ожидание, когда до освобождения останутся последние два-три месяца.

Что и говорить, запали ему в душу слова Килы о том, что за спасение жизни начальника зоны могли его выпустить из зоны досрочно. Но могли — не обязаны. И надежды Аслана не оправдались.

Поначалу человек утешал себя тем, что документы в один день не оформляются. Вон документы и представление на Илью Ивановича два месяца рассматривала комиссия… Но прошли и два, и четыре месяца, а об освобождении Аслана никто и словом не обмолвился. И потерял человек надежду на возвращение домой пораньше. А вместе с тем и веру в нового начальника зоны.

Угасла мечта, изгоняемая Асланом из сердца. Нет, не зря бабка называла его невезучим, несчастливым.

А ведь ему и впрямь с самого детства не везло. Как рассказала бабка, отец Аслана — мастеровой человек был. Мог сапоги сшить — на загляденье, умел кувшины лепить расписные — с цветами и жар-птицами, мог коня подковать — самого норовистого. И саклю построить на диво всем. Да и собою был приметным. Рослый, плечистый — крупный. Не в семейную породу. Собой красивый. Все знал. Может, оттого, что сердце было не по-горски мягкое, люди любили его. И жену он себе выбрал под стать. Рукодельницу.

Построили они себе дом в Нальчике. Хотя просила их бабка не уезжать из села. Не покидать ее, старую. Но не послушали молодые. Десять лет прожили в городе. А в одну из ночей постучал в дверь человек. Предупредил, что если до утра они в доме останутся — арестуют их…

Аслан ничего этого не знал. Проснулся утром. Рядом — дальняя родственница. Она и увезла Аслана к бабке в деревню. Расти и мужать.

С тех пор прошли годы, от родителей ни единой весточки не было.

Бабка по неграмотности, Аслан по малолетству — не знали, куда обратиться, где искать родителей. А они — как в воду канули…

Исчез с ними и старший брат Аслана — Хасан.

Годы стерли из памяти многое. Мальчишкой помнил большие сильные руки отца, раскатистый, как гром, смех. Он подкидывал сына к самому потолку сакли. И Аслан, боясь упасть, хватал отца за жесткие черные кудри.

Аслан долго плакал, ждал отца. Ведь бабка говорила, что он приведет ему красивого белого коня и подарит настоящий горский кинжал. Что именно за этим уехал он с матерью в большой город. И мальчишка ждал обещанного подарка много лет. Он жил этой доброй сказкой все детство. С нею засыпал и просыпался. Пересказывал сам себе ее много раз.

Сколько коней видел! Но среди них не было его коня. Верно, уж очень дорого заплатил за него отец…

От матери в памяти осталось совсем немного. Теплые ласковые руки и песни. Слов не помнил. Лишь мелодии. Но и они забылись со временем, как детский сон.

Ни о жизни, ни о смерти близких не знал человек. И спросить боялся, даже когда подрос. Да и у кого о чем узнаешь… Когда он спрашивал о родителях, поначалу люди прикладывали палец к губам и отворачивались, уходили.

Бабка… Она ночи на коленях простаивала. Молилась. Просила сохранить и сберечь. Но кого? Наверное, всех сразу.

Аслан утешал себя теперь лишь тем, что каждый день, прожитый в зоне, приближает его к свободе. Считать оставшееся время до нее не решался. Боялся загадывать. Чтоб не подслушал злой рок, не испортил бы чего, не сломал судьбу вконец.

Девушку из Магадана он не забывал ни на день. Но уже не горел от воспоминаний. Положился на судьбу во всем.

Перестал искать глазами начальника зоны, который уж если не освободит досрочно, то хоть в Магадан предложит съездить.

Но Упрямцев не замечал ожидающих глаз человека. А через пару месяцев уехал в отпуск на юг, к теплому морю. Уехал, как говорили зэки, надолго.