Чтение онлайн

Оба графа переглянулись между собою. Сильван, по данному отцом знаку, вышел в другую комнату.

— Говорите, говорите, но поскорей, сколько хотите за ваше графство, сколько за открытый обман, сколько за издержки на сватовство и свадьбу? Дам, что буду в состоянии; заплачу вам, граф, заплачу.

— Потери мои громадны! — воскликнул граф.

— Все можно сосчитать.

— Сильван спустил на эту несчастную поездку несколько тысяч дукатов.

Барон пожал нетерпеливо плечами, видя, что к концу не дойдет, топнул нетерпеливо ногою и сказал:

— Говорите, сколько вы хотите, чтобы нас выпустить? Говорите, сколько вы хотите?

Граф, уже не церемонясь, только раздумывал.

Предосудительно было ему запросить много и потом уступить; с другой стороны, боялся он потерять, если барон ценил дороже свой выкуп: им овладела страшная нерешительность!

— Барон, — сказал он нежнее, желая окончить дело иначе, — разве мы так, мы, мы, дети которых соединились священнейшим союзом, должны говорить друг с другом?

Гормейер пожал плечами.

— А, жестоко и тяжело вы меня судите! — прибавил граф. — Я все перенес от вас и прощаю растерзанному, родительскому сердцу, чего не простил бы никому. Подадим друг другу руки.

Барон поклонился, но отдернул руку.

— Я не достоин этой чести, — сказал он насмешливо.

— Мне бы следовало жаловаться и сердиться, а не вам, — говорил граф, — опомнитесь, расстанемся дружно.

— Станем говорить о деле, — перебил его нетерпеливо барон.

— За кого же вы меня принимаете? — воскликнул Дендера. — За барышника, который всем торгует? Вы видите расходы и убытки, старайтесь вознаградить их. Я не хочу ничего более того, что свято и справедливо.

Гормейер смеялся неприятно и болезненно; он достал из кармана приготовленную пачку бумажек и молча подал ее графу, который, взяв, даже не взглянул на нее. Письма к послу и консулам, видимо, подействовали.

В одно мгновение ока, по звону колокольчика, вбежала прислуга барона, пришла обрадованная Эвелина, а отец, взяв ее под руку, молча, не кивнув никому головою, отвел ее к экипажу.

Сильван поглядывал на отца, который дал ему знак, чтобы он молчал. Они пошли, не говоря ни слова, за отъезжающими, до самого крыльца: экипажи были уже готовы. Барон посадил дочь, сам сел подле нее, и лошади тронулись со двора Дендеровского дворца.

Вацлава не было дома, когда Цеся, посещавшая теперь Пальник чаще и чаще, приехала к Фране уже вечером. В дверях, узнав, что брата нет дома, она будто обрадовалась этому, и побежала поспешно в комнату, где обыкновенно, в воспоминание прежнего времени, сидела Франя с Бжозовской. Но на этот раз не было и Бжозовской: она отправилась с ромашкой неподалеку, в избу, лечить человека, который два дня упорно притворялся здоровым, но по лицу которого Бжозовская угадала несомненную болезнь.

Искусно пользуясь счастливым случаем, графиня сделалась на этот раз такая простенькая, милая, любезная и искренняя и такая отчего-то печальная, что успела пленить Франю. Разговор сразу стал разговором сестер, и Цеся, вызывая на откровенность, сама стала, по-видимому, откровеннейшим образом рассказывать свои тайны.

— Какая ты счастливая, — говорила графиня Фране, — как тебе тут хорошо! Но ты этого и стоишь, моя дорогая!

— Ах, сделай милость, — ответила жена Вацлава, — не говори мне этого: я чувствую, что вовсе не заслужила того, что Бог дал мне по своей милости; скажу тебе откровенно, мое счастье пугает меня.

— Каждое счастье страшно! — прибавила Цеся. — В страдании надеемся облегчения, в счастье должны бояться неожиданных ударов! Да, человеческой жизни нечего завидовать! У каждого в чаше есть по капле горечи, которая раньше или позже должна коснуться уст его.

— Это святая правда, — заметила Франя. — Иногда посреди этого спокойствия, каким я наслаждаюсь, как молния пробегает предо мною необъяснимый страх, и я прячусь под крыло к Вацлаву.

Цеся улыбнулась.

— Ах, дай Боже, — сказала она медленно, — чтобы эти крылья прикрывали тебя всегда одинаково заботливо и нежно. Мужчины, мужчины, это порода изменников!

— О, и мы-то не лучше, — перебила Франя.

— Мы далеко лучше, — прибавила Цеся. — Ни одна из нас, хотя бы не могла любить, не оттолкнет ногой того, кто за минуту был ее божеством; они, переставая любить, ненавидят, будто хотят отмстить за минуты слабости и минуты счастья.

— Мне кажется, что ты предубеждена! — воскликнула Франя. — Люди бывают разные, но, так, вообще…

— Вообще, вообще, о всех можно это сказать, исключения нет!

— Позволь одно, — сказала Франя.

— Не на одно не могу согласиться! О, ты не знаешь мужчин, ты не знаешь… даже его! — прибавила она тихонько

— Я его не знаю!? — с удивлением вскрикнула Франя. — Да кто же знает его лучше меня?

— Кое-кто! — шепнула таинственно графиня.

— Ты меня пугаешь.

— Я бы хотела только предостеречь тебя и оградить.

У Франи полились слезы из глаз, но она незаметно отерла их. Цеся видела их и притворилась, что не видит.

— Скажи себе заранее, что Вацлав не может любить тебя всегда, — продолжала она.

— Когда он перестанет, я умру, — отозвалась Франя.

— Он перестанет, ты перетерпишь и будешь жить: немножко скучней будет тебе на свете, немножко разочаруешься, поплачешь и выйдешь из этого испытания с большими силами.

— Разве это испытание необходимо?

— Особенно с Вацлавом, — прибавила Цеся, — я его знаю прежде и лучше: он легко привязывается, но скоро остывает!

Франя с любопытством смотрела на оживленную Цесю, которая, прохаживаясь по комнате, казалось, открывала ей с величайшею искренностью всю свою душу.

— Прежде чем Вацлав полюбил тебя, он был влюблен в меня до безумия, — кончила графиня. — О, сердце мое знает его.

— Но ты была безжалостна к нему!

— Не хотела, чтобы он страдал выше сил: спасла его и себя. А эти интрижки в Варшаве…