Кондотьер
Шрифт:
Странное дело, она никак не могла вспомнить, звучало ли когда-нибудь где-нибудь имя князей Степняков-Казареевых. То есть, не в истории государства Российского, — там их как раз полным-полно, — а в современном контексте. В светской хронике, например, в политических новостях или еще где. Напоминало случай с пресекшимися родами, каких за тысячу лет существования России набралось великое множество.
— Прошу прощения, господа!
Натали среагировала даже раньше, чем услышала этот наглый гнусавый голос. Офицер поперхнулся, глаза расширились и, что называется, полезли на лоб. Кольт, которым побаловал ее Людвиг, смотрел мерзавцу прямо в переносицу. С пяти метров не ошибешься, даже если стреляешь с левой руки, а в правой Натали держала Стечкин, контролируя двух младших офицеров, следовавших за излишне полным, отдышливым, краснолицым подполковником военной полиции. Они едва протянули руки к кобурам и замерли. Целилась в них не одна Натали. Вся охрана Генриха пришла в моментальное движение, изготовив к бою девятимиллиметровые штурмовые винтовки и пистолеты-пулеметы.
— В чем дело, полковник?! — шагнул вперед генерал Бекмуратов. — Господа! — он чуть приподнял левую руку, как бы успокаивая Натали и людей Генриха. Разумеется, он не хотел допустить резни.
— У меня… — слова с трудом покидали перекошенный рот подполковника. — Э… приказ. Да. Вот… я… мне можно показать бумагу? — смотрел он при этом на Натали и говорил, по-видимому, только с ней.
— Изложите устно! — предложила она тем самым тоном, который так понравился Генриху. Ледяным. Обещающим множество ужасных проблем. — Двинетесь, и я вышибу вам мозги. У меня тут обычные унитарные патроны.45 дюйма, начальная скорость маленькая, но с пяти метров череп расколется. И вы, мальчики, поаккуратнее. Если надеетесь, что для моей руки Стечкин тяжеловат, это не так.
«Я говорю, как киношный злодей», — отметила она краем сознания, но тут же поняла, что все делает правильно. Газетчики лаконичный стиль профессионалов не оценят, зато ее слова будут цитировать по всей стране.
— У… у меня… приказ… арестовать господина Каза… гражданина Казареева… как… как…
— Полковник! — Натали ощущала удивительной прилив сил, вдохновение, кураж, такой сладостно мощный, что от него можно было кончить, никак не меньше. — Вы же мужчина, офицер… Или нынче в России перевелись настоящие офицеры? Что вы труса празднуете! Перед вами баба с пистолетом, а вы дар речи потеряли?
— Я должен арестовать гражданина Казареева, как государственного преступника и беглого каторжника! — Все-таки она смогла заставить подполковника заговорить.
— И кто же вам приказал? — в голосе Бекмуратова не слышалось ни растерянности, ни удивления. Одно лишь холодное раздражение.
— Начальник военной полиции Округа генерал Шавров.
— На каком основании?
— Циркуляр за номером 273/44, господин генерал, — налитый кровью глаз косит на ствол, выцеливающий переносицу. — Вы должны знать, мы списывались с вашим штабом.
— Ерунда! — отмахнулся Бекмуратов. — Пустое! Проверяли, и не в первый уже раз… Объясните ему хоть вы, господин прокурор!
Краем глаза Натали заметила военного прокурора в звании генерала, отделившегося от группы военных и медленно, чтобы не спровоцировать стрельбу, приближавшегося к ним.
— Баронесса, если позволите, я постараюсь разрешить это маленькое недоразумение… — Бекмуратов проявлял галантность, но от его вежливости сводило скулы.
«Похоже, это не драма, а фарс! Впрочем, срежиссировано на совесть. Но об этом, верно, Генрих и предупреждал, ведь так?»
— Попробуйте!
— С вашего позволения, баронесса! Прошу вас, господин прокурор!
— Я генерал-майор Корсунский, Михаил Львович, — представился генерал, приблизившись на достаточное расстояние, — главный военный прокурор Северо-Западного Военного Округа. Документы предъявить?
— Никак нет! — хрипло ответил подполковник. — Я вас знаю в лицо, господин генерал.
— Что ж, тем лучше! Так вот, господин полковник, прокурорская проверка, проведенная мною по приказу командующего округом и по рекомендации губернатора Северо-Западного края графа Нелидова, показала, что никакого дела князя Степняк-Казареева, в природе не существует. Судя по всему, его не существовало никогда, нет и сейчас. Ничего, дамы и господа, — обернулся он к журналистам. — Ровным счетом ничего: ни соответствующих документов, ни следственного дела, ни протоколов Военной коллегии или Трибунала. Ничего, кроме записанных на бумаге и неоднократно воспроизведенных инсинуаций, домыслов и непроверенных слухов. Более того, из Новогрудского Военного архива два часа назад пришло подтверждение, что личное дело генерал-майора князя Степняк-Казареева, Генриха Романовича, вышедшего в отставку в 1939 году по семейным обстоятельствам, по-прежнему находится там, где ему и надлежит храниться, то есть, в архиве Управления Кадров Министерства Обороны. Таким образом, недоразумение с голословными обвинениями генерала князя Степняк-Казареева в государственной измене, — теперь прокурор снова смотрел на полковника из военной полиции, — можно считать исчерпанным. Вы свободны!
«Немая сцена… как у Гоголя. Ай, да дяденька прокурор! Или это князь Бекмуратов и все присные? Но ведь дело существовало, я же сама… Впрочем, оно сгорело, мне кажется… И все-таки! Не может же быть, чтобы нигде не осталось никаких следов!»
Это была — одновременно — лишняя, несвоевременная и никчемная мысль. Существовало дело или нет, не суть важно. Просто кто-то, и Натали догадывалась, кто бы это мог быть, решил, что время пришло, и князь Степняк-Казареев может вернуться. Вот он и вернулся. И верно, не за тем, чтобы сесть в тюрьму или пойти на каторгу.
«Легче убить… — она вспомнила ночную набережную, мост, вскинутый в руке Люгер, — но этим всем нужен живой Генрих, вот в чем фокус».
Но кто, тогда, надоумил Годуна «закрыть» Генриха, и зачем?
«Уж, верно, не контрразведка Флота, ведь Зарецкому и Ольге Генрих тоже нужен был живым…»
Глава 9
Офицерский бранль
Забавно, но факт: Иван не поскупился — отдал Генриху целый вагон. Черт его знает, от щедрот душевных или с задней мыслью, но в результате вышло недурно. Всем нашлось место, и никто ни у кого на голове не сидел. Ну, а самому Генриху с Натальей достался спальный отсек размером в треть вагона с душевой кабинкой и двуспальной кроватью. Салон-вагон…
«Ну, почти…»
На самом деле, один из трех «гостевых» полу-люксов в составе, но и гости у графа Витгенштейна, надо полагать, были не из простых.
— Попахивает опереткой, — Натали смотрела на кровать, хмурила брови. Получалось на редкость эротично, но она, похоже, об этом даже не догадывалась.
— Да, нет, Наташа, это стиль жизни, если ты еще не поняла. — Генрих успел забыть, как это выглядит наяву, но вспоминалось, следует заметить, легко, без напряжения. — Вот так ты можешь жить. Или еще лучше. Много лучше.
— Где сон мой красивый, — со странным выражением глаз и не менее странной интонацией процитировала Наталья. — Где счастья черед? Не нынче — быть может, Хоть завтра сверкнет?
— Кому принадлежит теперь Казареевское подворье? — спросила она вдруг.
— Хороший вопрос… — Генрих вспомнил, как всего несколько дней назад переходил мост Витовта Великого и увидел речной фасад дворца. — Полагаю, казне. Хотя… Черт его знает! Возможно, замок в управлении Министерства Двора… Надо бы выяснить, наверное, но это долгая история: имущественные дела, Наталья Викторовна, порой, тянутся так долго, что затеявшие их люди успевают состариться и умереть.
— Да, наверное… — Наталья перевела взгляд с кровати на зашторенное окно, за которым мелькали огни, раздавались приглушенные голоса, топот сапог по перрону. Состав готовился к отбытию, но все еще оставался на месте. — Я слышала, что «с казной тягаться, лучше сразу удавиться», но это ведь не про тебя?
— Хочешь жить в Казареевском подворье?
— Звучит двусмысленно, — она повернулась лицом к Генриху, встретила его взгляд, чуть раздвинула губы. Не улыбка. Намек на нее.
— Да, нет, — пожал он плечами, сохраняя на лице выражение «слабой заинтересованности вопросом». — По-моему мы все уже решили. Ты остаешься со мной, не так ли?