Чтение онлайн

– По-твоему, в деревне люди не способны переживать сильные эмоции? У них все гладко и примитивно? – Я смущенно молчала. – Простые люди переживают горе и радость куда более бурно, чем интеллигенты с утонченной душой.

Баба Катя встала со стула, забрала у меня тарелку с остывшими сырниками, подала кофе со сливками, сахар и вазочку с домашним печеньем. Потом снова уселась напротив меня за стол.

– Я в деревне-то лет двадцать пять назад оказалась, когда мне было уж за пятьдесят, а до этого поносила меня судьба по свету… Если хочешь, могу рассказать…

– Конечно! – живо откликнулась я. Слова хозяйки так меня заинтриговали, что я на время даже о своих печалях забыла.

– Ну что ж, послушай. И тебе, и мне полезно отвлечься немного от тяжелых мыслей… Родилась я в двадцать четвертом году в Смоленске. Семья наша считалась интеллигентной и довольно обеспеченной, отец преподавал математику в реальном училище, мама сидела дома и воспитывала детей. Я у родителей была третьим, самым младшим ребенком, появившимся на свет после двух мальчиков. Первые семь лет своей жизни я помню довольно смутно, видно, ничего особенного, необычного не происходило в те годы в семье скромного учителя математики. Первое серьезное потрясение свалилось на нас в тридцать втором году… Революционные преобразования, до этого проходившие в Смоленске довольно вяло, в тридцатых начали стремительно набирать обороты. Заговорили о первых врагах народа, начались массовые выселения зажиточных горожан из шикарных апартаментов, в которых они безбедно проживали с дореволюционных времен. Я сама видела, как две мои подружки с родителями в одночасье стали владельцами огромных светлых комнат в роскошном особняке на центральной улице города. Переселяли их туда из влажного полуподвального помещения всем двором. Вещей практически не было, два стула, перина, пара кастрюль, самовар… Когда мы увидели новое место жительства наших соседей, то просто рты поразевали от удивления и восхищения. Шикарная мебель, огромные окна, ковер на полу… В квартире, где раньше проживала престарелая мадам с незамужней дочкой, теперь с комфортом разместились три многодетные семьи, и даже старым хозяевам при этом осталась одна небольшая, но уютная комнатка.

Мы с любопытством следили за переменами и преобразованиями, проходившими в городе, тем более что нас они не особенно затрагивали. Правда, я слышала однажды, как папа вполголоса рассказывал маме о том, как арестовали двоих преподавателей из его училища, но ведь не его же самого… Неприятности начались солнечным июньским утром тридцать второго года. Братья гуляли, а мы с мамой взялись за грандиозную стирку постельного белья. В то время этот процесс был довольно трудоемким и занимал много времени. Во дворе дома растапливалась печка-прачка для кипячения белья, это такое приспособление типа огромного котла, в котором вода доводится до кипения при помощи дров, поджигаемых в специальном отсеке под днищем, сюда же выносилось огромное корыто для полоскания. Вода еще не успела закипеть, когда во двор влетела мамина подруга Ульяна. Платок на ее голове сбился, волосы растрепались, с горящими гневом глазами поведала она маме страшную весть: «Антихристы стаскивают с храма крест», якобы он не соответствует большевистским воззрениям и одним своим видом оскорбляет взор порядочного пролетария. Вокруг собралась огромная толпа, бабы голосят, мужики матерятся, но выступить на защиту святыни пока никто не отважился. Мама моя была женщиной решительной и глубоко верующей, она накинула на голову платок, приказала мне следить за огнем в печке и побежала вслед за Ульяной на улицу. Домой в этот день она не вернулась. Возвратившись с работы, расстроенный отец побежал на поиски, вернулся он поздно с осунувшимся и враз постаревшим лицом. Оказывается, мама, как одна из главных зачинщиц бунта у церкви, была арестована и посажена в тюрьму. Ее вину отягощало еще и то, что она набросилась на представителя власти, плюнула ему в лицо и поцарапала щеку. Отец две недели обивал пороги всевозможных кабинетов, пытаясь освободить маму. Особенно он напирал на то, что у арестованной трое детей и о них кто-то должен заботиться. Утомленные чиновники спокойно объясняли ему, что такая мать вряд ли может научить хорошему маленьких граждан нашей великой страны, и выпроваживали папу за дверь. Вскоре без выходного пособия и объяснения причин отца уволили из училища, друзья шепотом поговаривали, что это, безусловно, связано с арестом мамы. Наверное, они были правы. Жить стало очень трудно, в доме без трудолюбивых и заботливых рук хозяйки все пошло кувырком, мы с братьями, как могли, старались готовить, убираться, но у нас получалось не слишком хорошо, отца постоянно не было дома, он вечно находился в процессе поиска какого-нибудь заработка. Денег катастрофически не хватало. Работать руками папа не особо умел, так как всю предыдущую жизнь посвятил своей любимой математике. Спасали частные уроки, но в те годы к учебе и получению серьезного образования стремились не многие, а безработных учителей с сомнительной биографией образовалось хоть пруд пруди. Поэтому найти ученика было совсем не просто. Маму выпустили через полгода, видимо, в связи с тем, что она серьезно заболела. Чахотка унесла мамину жизнь через месяц после ее возвращения домой. Это вконец сломило отца, он очень опустился, стал неряшливо одеваться, частенько выпивал. В тридцать третьем начался голод. Мне в то время было девять лет, братьям одиннадцать и двенадцать. Осенью папа отправился по деревням менять вещи на картошку и хлеб. Тогда многие так делали. За настенные часы, к примеру, если повезет, можно было получить мешок картошки, за колечко – две буханки хлеба… Отец из этой поездки не вернулся. Что с ним случилось, я не знаю до сих пор. Скорее всего, его скосил свирепствовавший в то время тиф, вечный спутник разрухи и голода. Мы остались одни. Когда от тифа умер мой старший брат Василий, соседи начали хлопотать об устройстве нас с Сашей в детский дом. Там я прожила до самого начала войны. Брат в сорок первом успел уйти на фронт, где и пал в сорок третьем смертью храбрых, я попала в оккупацию. Приход немцев застал меня в деревне, где мы с ребятами работали каждое лето в подшефном колхозе. Узнав, что в городе фашисты, наслышанное об их зверствах население запаниковало, многие покинули дома и обосновались в лесу. Так я попала в партизаны. В сорок втором году началось централизованное объединение разрозненных и малоорганизованных повстанческих групп в мощный партизанский отряд, действия которого координировались из Москвы. С этой целью из штаба армии к нам был заброшен в качестве комиссара, несущего в массы идеологию советского образа жизни, Горохов Алексей Федорович… Не надо делать такие удивленные глаза. Это действительно был дед Максима и Жени.

– Но я думала, что вы их родственница…

– Они так и думают. Мальчики привыкли, что тетя Катя всегда рядом, заботится, помогает… Хотя какая теперь разница, я ведь действительно полюбила их, как родных внуков… Так, на чем я остановилась?

– На партизанском отряде…

– Да… В отряде я была медсестрой, но, когда требовалось, вместе с другими совершала диверсии, делала рискованные вылазки в город. Одно время даже устроилась по заданию командира работать в офицерскую столовую в Смоленске… Об этих временах можно часами рассказывать… – Глаза бабы Кати стали влажными от подступивших слез. – Когда-нибудь потом расскажу о своих подвигах, сейчас о другом… Там в лесу зародилось сильное и прекрасное чувство, перевернувшее всю мою последующую жизнь. Мы с Алешей полюбили друг друга. Ему было тридцать два года, он был красив и статен, форма шла ему необыкновенно. Беда лишь в том, что он был женат. Перед войной, в тридцать девятом, у него родился сын, которого назвали в честь отца Алешей. Мальчика да и жену он любил, но чувство ко мне оказалось сильнее. Четыре года в землянке мы с Алексеем жили как муж и жена, после победы его повысили в звании и перевели служить в Нижний Новгород, я поехала следом за ним. Поступить по-другому я не могла. Летом сорок пятого года я родила девочку, дочь Алексея, теперь нас связывали неразрывные узы.

– Почему он не развелся с женой и не оформил отношения с вами? – тихо спросила я бабу Катю.

– В то время разводы, особенно в командном составе, не приветствовались, это могло сильно повредить продвижению Алексея по службе… Он переживал по этому поводу, разрывался между двумя семьями, к тому же жена начала догадываться, что с их браком далеко не все в порядке, постоянно закатывала скандалы, истерики. Видя, что жизнь Алеши постепенно превращается в ад, я стала подумывать об отъезде. Узнав о моих планах, он категорически запретил мне даже думать об этом и пообещал в ближайшем будущем разобраться в своей и нашей общей жизни… Но к сожалению, не успел. Меня неожиданно арестовали. Приехали ночью и забрали вместе с дочерью. Лизе не исполнилось тогда и двух лет, Алексей был в командировке в Москве. Меня охватило отчаяние. Только через трое суток меня вызвали к следователю, на мои вопросы о местонахождении дочери он только усмехнулся, чем привел меня в состояние паники. Из слов допрашивавшего меня человека я поняла, что кто-то написал на меня донос: якобы во время нахождения в партизанском отряде я поддерживала связь с фашистским штабом, располагавшимся в Смоленске… Бред полный. Вернувшийся из Москвы Алексей защищал меня, как мог, в мою пользу свидетельствовали многочисленные товарищи по отряду… Несмотря ни на что, разбирательство заняло полгода. Пока посылались длительные запросы в Смоленск, вызывались свидетели, разбросанные жизнью по всей стране… О своей судьбе я не особо волновалась, ведь я же не была ни в чем виновна… В то время мы еще свято верили в справедливость и гуманность… Я сильно переживала за дочь, ведь ей было всего два года… Алеша все это время занимался поисками Лизы, но она как в воду канула… Я вышла из тюрьмы в канун Нового года, полностью оправданная, но с холодной и опустошенной душой. Ближайший год превратился для меня в ад. Я ложилась и вставала с мыслями о дочери, жизнь сузилась для меня до одной конкретной цели – во что бы то ни стало найти Лизу. Мы не могли понять, кто и для чего прячет от нас девочку. Только в сорок восьмом году Алеше удалось узнать правду. Оказывается, Лизонька умерла в приемнике-распределителе на восьмой день после моего ареста от внезапного отека легких. Вскрытие показало, что у девочки была скоротечная двухсторонняя пневмония. Тогда же Алексей выяснил, что донос на меня был написан его женой. Она таким вот жестоким способом решила устранить со своего пути соперницу. Алеша подал на развод. Узнав об этом, его начальник высказал свое крайнее недовольство, потом его прорабатывали на партсобраниях разного уровня… Короче, ты уже поняла, что он остался в семье. Убитая горем из-за смерти дочери, я не смогла простить любимому трусости и предательства. Я собрала вещи и уехала из Нижнего Новгорода. Замуж так и не вышла, моталась по стране, целину поднимала.

– Ваши отношения с Алексеем Федоровичем на этом закончились?

– В семьдесят пятом году я купила дом и окончательно осела в деревне, корову завела, кур. Алеша нашел меня после смерти своей жены, в то время он уже был неизлечимо болен. Он прожил в моем доме пять лет. В восемьдесят третьем я его похоронила. Его сын отнесся ко мне очень хорошо. Я так и не поняла, рассказывал ли ему отец о наших отношениях, все как-то неудобно было спросить, а потом этот несчастный случай… Максим с Женей и до гибели родителей частенько подолгу гостили у меня в доме, поэтому я с радостью взяла на себя заботу о них после трагедии… Такая вот история, дочка. Видишь, как порой коварна и несправедлива судьба. Любовь дала мне дочь, ревность лишила единственного счастья в жизни.

Я молчала, пораженная рассказом бабы Кати. Какая странная и запутанная судьба у семьи Гороховых и людей, связанных с ними!.. Размышления прервал приход Максима Алексеевича.

Максу, видно, тоже не спалось, так как он пожаловал довольно рано. У меня к нему накопилось множество вопросов. Но начала я с главного, не дав ему даже выпить чашку кофе.

– Максим Алексеевич, вы знаете, что Игоря, моего бывшего мужа, обвинили в убийстве Евгения? Даже уже в камеру посадили.

– Да, я был вчера в милиции, – устало отозвался он.

– Слава богу! Вы объяснили им, что Игорь не виноват в этом преступлении, что бытовой почвой здесь и не пахнет? Пусть не обольщаются, расследование предстоит еще долгое.

– Конечно нет. Зачем мне это?

– Вам что, не интересно, кто на самом деле убил вашего брата? – опешила я.

– Безумно интересно. Но милиция этого все равно не сможет узнать. Я найду более компетентных людей, не волнуйтесь, Яна. Убийца не останется безнаказанным. Поэтому пусть побыстрее закрывают дело и не путаются под ногами. Преступники расслабятся, их легче брать будет. И еще одно. Неизвестно еще, во что Женька вляпался и стоит ли об этом громко трепаться. Чем меньше будут говорить на эту тему, тем лучше. Так что убийство на бытовой почве меня устраивает.

– А как же Игорь? – прошептала я, пораженная таким цинизмом.

– А вот он как раз меня не волнует вовсе. Милиция ведет расследование. Не я его подставил, но и защищать не собираюсь.

– Зато я собираюсь! Еще как собираюсь! Я сейчас же пойду к следователю и расскажу обо всем, все как было.

– Не трудитесь, он знает все факты. Вам нечего добавить.

– И после этого он обвинил Игоря?

– Естественно. А что вы можете возразить? Почему он не мог этого сделать?

– Ну, вы же знаете, что это не он!

– Знаю, ну и что? Я не мать Тереза, чтобы бросаться на защиту обиженных и обездоленных. Да и потом, у них – факты, а у нас с вами – домыслы. В общем так, вас они не тронут, я позаботился об этом. А он пусть выкарабкивается сам.

– Это бесчеловечно.

– Что именно? Молчите? Вот то-то и оно!

– Да, молчу. Потому что вам бесполезно что-либо объяснять о человеческих чувствах…

– Деточка, те, кто с чувствами с нежными, никогда не заработают нормальных денег. Вы, видно, всегда вращались среди плебеев, милая. Поэтому так приземленно мыслите.

Мне захотелось дать ему пощечину. Сидеть с ним рядом стало просто невыносимо.

– Я хочу уехать отсюда. Пойду соберу вещи. Вы довезете меня хотя бы до дороги или мне выбираться самой?

– Вы никуда отсюда не денетесь, Яна, пока я сам этого не захочу.

– Так это правда? Саша и Витя – действительно мои тюремщики? А вы, значит, комендант? Прелестно! Вполне мужское занятие! Мне даже лестно: трое охранников и баба Катя в обслуге. Условия комфортные. Класс!

– Хватит, зачем кричать? Я не люблю этого.