Чтение онлайн

Смотрю на то, что обычно называют беспорядочными кустами, — на заросли кустарника и травянистых растений, в которых ветки и листья переплелись самым беспорядочным образом. Однако сейчас, когда главенствует организующий, полярный ум, я вижу, что беспорядочными являются не кусты, а мои неуклюжие мысли о них. В действительности же, каждая веточка находится на своем месте, а все хитросплетение становится более изысканной арабеской, нежели узоры на полях кельтских манускриптов. В таком же состоянии сознания я однажды видел осенний лес. Множество безлистых веточек переплелось на фоне неба, но это был не хаос, а изощренное кружево, ажурное украшение ювелира-волшебника. Трухлое бревно, поросшее грибами и мхом, предстало предо мной, словно неповторимый шедевр Челлини — изнутри подсвеченное изваяние из черного и желтого янтаря, из нефрита и слоновой кости, тогда как все пористые и губчатые части распадающейся древесины, казалось, высечены с бесконечным терпением и мастерством. — не знаю, действительно ли мир организован подобным образом, или же он лишь представляется нам в такие минуты в терминах нашего тела.

Путешествие в мир нового восприятия рождает удивительно возвышенное отношение к структурам в природе, открывает неведомое ранее очарование листа папоротника, растущего кристалла или узоров на морской ракушке, неописуемых самоцветов радиолярий и других одноклеточных существ, сказочное устройство семян и стручков, инженерные изобретения костей и скелетов, аэродинамику перьев и удивительно красочные рисунки глаз на крыльях бабочек и птиц. Вся эта утонченность организации может, с одной точки зрения, считаться абсолютно необходимой для целей воспроизведения и выживания. Однако, когда мы приглядываемся к этим существам, их выживание оказывается самим их существованием — а оно-то для чего необходимо?

У нас создается все более и более сильное впечатление, что проявления порядка в природе — это произведения искусства сродни музыкальным: фуги в раковинах и хрящах, контрапункт в волокнах и капиллярах, пульсирующий ритм в волнах звука, света и в нервах. Причем человек сплетен с этим всем так, что отделить его невозможно — узлы, ганглии, хитросплетения электронных цепей и импульсов работают непрерывно и простираются через все пространство-время. Вся эта сложнейшая структура несется вихрем, как дым в солнечном луче или как дрожащий рисунок ряби на поверхности мелкого ручейка. Бесконечно преображаясь в себя, остается одна лишь структура. Пересечения, средоточия, сочленения и причудливые завитки постоянно преображаются друг в друга. “Видения сего беспочвенная ткань” (Шекспир, “Буря”). Видение покоится на самом себе. Когда почва растворяется подо мной, я начинаю парить.

Фантазии, посещающие меня в этом мире при закрытых глазах, чаще всего кажутся откровением тайных возможностей мозга, ассоциативных и структурирующих процессов, упорядочивающих систем, лежащих в основе наших чувств и мышления. В отличие от фантазии, которую я только что описал, они по большей части являются еще более сложными вариациями на ту же тему: рисунок папоротника, продолжающийся рисунком папоротника, продолжающийся рисунком папоротника в бесконечномерном пространстве; или огромные калейдоскопические купола из цветного стекла и мозаики; или структуры наподобие лабораторных моделей очень сложных молекул — системы разноцветных шаров, каждый из которых оказывается совокупностью меньших шаров, и так до бесконечности. Может, таково внутреннее устройство организующего процесса, которому, при открытых глазах, удается осмыслить мир даже в самых запутанных его проявлениях?

Позже в этот день Роберт ведет нас в свою мастерскую, в которой он накануне делал уборку и вот теперь свалил ненужные вещи и мусор на большой старый “Бьюик” с открывающимся верхом. При виде этого мусора у меня возникает два глобальных вопроса человеческой жизни: “Куда мы это денем?” и “Кто будет это убирать?”. С одной точки зрения, живые существа — это просто трубки, заглатывающие с одной стороны и выделяющие с другой до тех пор, пока трубка не износится. Проблема всегда в том, куда девать то, что появилось на другом конце трубки, — особенно если его собралось так много, что трубки подвергаются опасности не уместиться на планете, заваленной их собственными отходами. К тому же, ситуация имеет метафизический оттенок. Вопрос “Куда мы это денем?” устремляется к фундаментальному основанию, на котором все покоится, — к Первопричине, Божественному Источнику, основанию морали, движущей силе действия. Спрашивая же “Кто будет это убирать?”, мы хотим узнать, на ком, в конце концов, лежит ответственность за это все, и как решить наши вечно умножающиеся проблемы, не передавая их будущим поколениям.

Я лицезрею тайну мусора в ее непосредственном проявлении. Робертова машина загружена доверху, и только сидение шофера остается незанятым рядом с разломанными дверными рамами, ржавыми плитами, обрывками колючей проволоки, раздавленными консервными банками, остатками древних фисгармоний, безымянными чудовищами из обломков пластика, куклами без голов, велосипедами без колес, разорванными подушками с торчащей из них ватой, бутылками нестандартных размеров, грудастыми манекенами портного, ромбовидными рамками, развороченными клетками для птиц, невообразимыми массами проволоки и старой электропроводки, грудами апельсинных корок, яичной скорлупы, картофельной шелухи и электрических лампочек — и все это припорошено мерзко-белым порошкообразным химикатом, который мы называем “ангельским дерьмом”. На следующий день мы с почетным эскортом препроводим этот мусор на местную свалку. А что потом? Можно ли вообразить себе переплавку или огонь, который избавит нас от этих вечно растущих гор отбросов — особенно если учесть, что наши постройки и изделия все больше напоминают мусор еще до того, как мы их приобрели? Кажется, не существует другого ответа, кроме предложенного Робертом. И все же, вид его машины повергает в отчаяние.

Божественная комедия. Смех побеждает все. И для Роберта эта исполинская куча удивительно нелепых вещей — всего лишь несравненное творение, шедевр бессмыслицы. Он свалил все это в кузов и привязал веревками к раздавшимся низким бортам когда-то великолепного автомобиля, а затем отошел в сторону, чтобы полюбоваться, словно это выставочный экспонат. Табличка внизу: “Американский образ жизни”. Между тем наш смех беззлобный, ибо в этом состоянии сознания любой поступок есть действие божества. Высшее достижение нашей цивилизации — монументальные кучи мусора — кажется не бессмысленным безобразием, а карикатурой на себя, подобно тому как преднамеренное создание феноменально абсурдных коллажей и абстрактных скульптур является всего лишь добродушной пародией на наши собственные притязания. Ведь в этом мире ничто не является ошибкой, ничто даже не является глупостью. Чувство ошибочности свидетельствует о неспособности видеть нечто как часть большой структуры, о неведении в отношении уровня иерархии, на котором происходит событие. Действие, выглядящее неуместным на уровне 28, может оказаться совершенно закономерным на уровне 96. — говорю об уровнях и градациях в хитросплетении изгибов и поворотов, действий и противодействий, составляющих ход и развитие нашей жизни, — о стадиях космологической игры в кто-кого-перещеголяет, которую постоянно затевают инь и ян, темное и светлое начала. На ранних стадиях эта игра кажется серьезным противостоянием добра и зла. И если недалекий человек относится к игре всерьез, его следует уважать за глубину его вовлеченности, за решимость зайти так далеко, чтобы не знать, откуда он вышел.

Чем более прозаичным, чем более скучным и повседневным представляется нам все и вся, тем более я поражаюсь ловкости, с которой божество прячется, чтобы потом искать себя, а также размаху и изощренности космического танца энергий. — думаю о бензозаправочной станции на углу квартала. Пыль и выхлопные газы, один и тот же стандартный парень с рекламой компании “Standard” на бейсбольной куртке, без энтузиазма пестрящиеся рекламные щиты, вся эта приевшаяся банальность — и никого вокруг, кроме нас, обычных людей! — знаю, как люди всего лишь притворяются, что не видят себя аватарами Брахмы, Вишну и Шивы. Они изображают, что забыли непревзойденную мудрость миллиона клеток своего тела, и делают вид, что пыль не похожа на россыпи самоцветов. Как великолепно они будут имитировать непонимание, когда я подойду к ним и скажу: “Ну ладно, кого ты пытаешься разыграть? Брось, Шива, старый плут! Это великая игра, но меня-то ты не проведешь!” Однако сознательное эго не знает, что оно является всего лишь уловкой нашего тела, этого божественного органа [6] . Когда, в поисках выхода из темноты, люди приходят к гуру, мастеру мудрости, он лишь высмеивает их притворство до тех пор, пока они не откажутся от него. Он не говорит им ничего, но огонек в его глазах взывает к бессознательному — “Ты знаешь… Ты знаешь!”

В построенном на контрастах мире обычного сознания человек отождествляет себя с волей и чувствует себя существом живущим в мире, но миру не принадлежащим. Мир ему либо нравится, либо не нравится. Он либо принимает мир, либо отвергает его. Он помыкает миром или же мир помыкает им. Однако в фундаментальном сверхсознании целостного организма таких крайностей не существует. Организм и окружающий его мир представляют собой одну целостную структуру действия, в которой нет ни субъекта, ни объекта; ни того, кто действует, ни того, кто подвергается воздействию. На этом уровне нет разделения между болью, с одной стороны, и мною, страдающим от боли, с другой. Боль и реакция на боль здесь одно и то же. Когда это осознано, вначале создается ощущение, что все случается по моей собственной воле. Однако это ощущение является предварительным и неуклюжим способом постижения, что происходящее вне моего тела образует один процесс с происходящим внутри него. Это и есть постижение “изначального облика”, который так искусно сокрыт нашим повседневным языком и традиционными представлениями.

Активное и пассивное — две фазы одного действия. Семечко чертополоха, окруженное облачком белого пуха медленно плывет по воздуху и грустно вздыхает, услышав звук реактивного самолета, невидимого в вышине. — ловлю его за одну из пушистых ниточек и, зажав между большим и указательным пальцами, удивляюсь тому, что это крохотное существо, извиваясь, рвется из моих рук, словно пытается вырваться на свободу. Здравый смысл говорит мне, что пух движется под действием ветра, а не семечка. Однако после этого я понимаю, что в обладании нежным парашютом, который на ветру приходит в движение, проявляется не что иное как “разум” семечка. Обладая таким придатком, семечко может передвигаться с помощью ветра. И вообще, есть ли существенная разница между тем, чтобы поднять парус, и тем, чтобы взяться за весло? Ведь, если разобраться, путешествие под парусом — более разумный способ приложения усилий. Верно, что семечко сознательно не намеревается передвигаться с помощью ветра, но я ведь тоже сознательно не намеревался обладать руками и ногами!

Именно это глубокое постижение взаимодополняемости меня и мира, активного и пассивного, внешнего и внутреннего, “я” и не-“я” приводит нас к тому аспекту этих переживаний, который больше всего озадачивает наш здравый смысл, — к странной и на первый взгляд кощунственной убежденности, что “Я” есть Бог. В западной культуре это ощущение является несомненным признаком слабости рассудка. Однако в Индии считается само собой разумеющимся, что глубочайшее естество человека, Атман, является глубочайшим естеством вселенной, Брахманом. А почему бы и нет? Очевидно, что такое видение мира более целостно, более благородно, более здраво, чем представление о том, что между Первопричиной и ее следствиями зияет непреодолимая пропасть. Понятно, что “Я”, которое есть Бог, не может быть тем эго, сознательным “я”, которое не осознает, что его внешние очертания являются внутренними очертаниями остального мира. Однако, пребывая в этом более широком, более все-видящем сознании, я не могу не понимать, что все, что я считаю доступным своей воле и желаниям, имеет точку соприкосновения с тем, что я рассматриваю как не имеющие ко мне отношения. Пределы доступного моей воле, форма и контуры действий, которые я почитаю своими, — все это идентично и смежно с очертаниями событий, которые меня научили считать чужими и посторонними.