Чтение онлайн

Вчера по дороге к родителям он думал именно о Наталье Лапиной. Ведь если дать ей возможность отдохнуть, прийти в себя, то она станет милой и очень приятной женщиной. И ведь у неё есть всё, что нужно человеку для счастья: очень положительный муж, красавица и умница дочь, а счастья нет, что невооружённым взглядом видно. Для неё счастье — это непозволительная роскошь, хотя вот оно, рядом — только руку протяни. Да даже не руку, просто позволь себе быть счастливой. Просто и сложно одновременно, потому что мешают комплексы, убеждения, правила, то что навязано извне, той же матерью, которая говорить не может, а всех окружающих прогнула под себя. Это ж надо такое придумать, что внучка, которая не пришла вовремя с учёбы, является причиной гипертонического криза, паралича и должна испытывать по этому поводу неподдельное всепоглощающее чувство вины. То есть права сходить в кино, библиотеку, на дискотеку, посидеть с подружкой в кафе и съесть мороженое у неё нет, потому что есть бабушка и её правила. И всё началось не сегодня и не вчера, и не с того момента, как Зинаида Константиновна сломала шейку бедра. Всё началось раньше — с того момента, как Юля произнесла первое слово. Ему почему-то показалось, что первым словом у Юли должно было быть “баба”, а никак не “мама”, иначе катастрофа. Но страшно другое — Юля испытывала это самое чувство вины.

Приняв пять лёгких пациентов и оформив одну желчнокаменную болезнь в стадии обострения в стационар, Иван собирался подняться к себе в отделение, сделать обход и взять Юлю на перевязку. Но его планы нарушила скорая, доставившая мужчину с ножевым ранением брюшной полости и массивной кровопотерей. Естественно, тот был в состоянии алкогольного опьянения. Это сегодня уже порядком поднадоело, Иван и сам уже чувствовал себя слегка нетрезвым, надышался. Но больных выбирать не приходится, и он пошёл готовиться к операции.

Часть 13

Настроение у Юли было хуже некуда, она прокручивала в голове ситуацию с бабушкой и винила себя во всём. Если бы она в тот день пожаловалась на плохое самочувствие с самого утра, то могла бы не пойти на лекции, и тогда вовремя померила бы давление бабуле, дала бы таблетку, позвонила бы папе. Логически всё так, но Юля прекрасно понимала, что жизнь не терпит сослагательного наклонения и все её «если» разбиваются о реальность. И даже если бы она не пошла в институт, то её аппендикс мог лопнуть дома, и никто бы не вызвал скорую и посчастливилось бы ей выжить — никому не известно. А ещё папа, услышав её жалобы, мог с самого утра отправить её в хирургию, и бабушке бы всё равно никто не помог…

Эти мысли крутились в голове до самого обеда, до тех самых пор, пока к ней не пришёл папа. Сегодня у него было совсем мало времени. Он чмокнул её в щёку, спросил как дела, а потом убежал, потому что дежурил. Часа через два папа вернулся и принёс бутылку «Боржоми». Пощупав Юле лоб, очень встревожился и спросил, как давно у неё поднялась температура. Юля пожала плечами, целый день ей было жарко и душно, про температуру она даже не подумала. Папа велел побольше пить, обещал переговорить с дежурным врачом и зайти попозже ещё раз.

Дежурный врач пришёл сразу после отца, сделал перевязку, сказал, что шов чистый, а температура поднялась, скорее всего, на нервной почве. Больше Юля его не видела. Она дремала до самого вечера, находясь то ли в полусне, то ли в полуобмороке. К вечеру ей стало немного лучше и она обнаружила, что у неё появилась соседка. Новенькая представилась Валей. Она всё время стонала от боли, держась за правый бок. Юле тоже было не до общения, но соседке она обрадовалась — всё не одна, уже не так страшно.

В палату вошла медсестра с капельницей и установила её рядом с кроватью Валентины.

— Лапина, последишь? — попросила она. Юля лишь головой кивнула, говорить сил не было.

Через какое-то время Валентина перестала стонать, видимо, лекарства подействовали, и обратилась к Юле.

— А ты с чем лежишь?

— С аппендицитом, — прошептала Юля, голос у неё куда-то пропал. Она прокашлялась и почувствовала боль в горле. Только этого не хватало. — Я давно тут, — теперь голос стал хриплым. — С двадцать девятого.

— Бедная, — пожалела её Валентина. — Ты и Новый год встречала в одиночестве? А я повеселилась, мы с мужем с друзьями встречали. Хорошо было, весело и вкусно, правда, результат оказался плачевный, сама видишь. Я ж всё на отравление грешила, пока не пожелтела.

— Оперировать будут? — спросила Юля.

— Да! Там такой врач, — мечтательно закатила она глаза. — Весь из себя красавец, на такого глянешь — и сразу выздороветь поскорее хочется. Так вот он сказал, что утром решат, а пока велел полежать.

— Понятно. А я думала, что меня скоро выпишут, а теперь даже не знаю… Не отпустят, скорей всего, а у меня четвёртого экзамен. — Юле стало так горько, что она расплакалась.

Валентина переполошилась, попыталась как-то успокоить, но Юля отвернулась, накрылась одеялом с головой и пролежала так до следующего прихода медсестры. Перед отбоем та зашла в палату с тележкой на которой были расставлены стаканчики с таблетками, бюкс со шприцами и лежали градусники. Пока она набирала шприц, сообщила о том, что Иван Дмитриевич поменял назначения и добавил антибиотик. Пожелав Юле и Валентине спокойной ночи, выключила свет и ушла.

Валентина уснула практически сразу, негромко похрапывая во сне, а вот Юле не спалось. Думалось о разном, но больше всего о бабуле и об экзамене. И Татьяна сегодня не приходила, странно. Но Юля понимала, что если Татьяна встречала Новый год с молодым человеком, то ей совсем не до визитов к подруге. Ещё она придумала план, как ей попасть на экзамен. Надо как-то договориться с Иваном Дмитриевичем, чтобы он отпустил её из больницы на полдня. Ей до кафедры идти меньше квартала. Она бы сдала и вернулась. Вполне реально. С этими мыслями Юля и погрузилась в сон.

Проснулась она оттого, что стало невыносимо жарко и сны мучали: дом какой-то снился полуразрушенный, полный нелюдей или духов, и ребёнок, которого ей во что бы то ни стало надо было спасти от чудовищ. Они уже тянули к ней руки — страшные, костлявые, изуродованные, — пытаясь вырвать мальчика, а он прижимался к ней всем своим тельцем и повторял: «Не отдавай меня, мама!» Юля закричала в ужасе и проснулась.

— Тихо, тихо, девочка, всё хорошо. Это был сон, — над ней склонился Иван Дмитриевич. — Моя бабушка говорила: «Ночь прошла и сон пройдёт». И ты скажи так. Ночь, если быть честным, ещё не прошла, но сон уже в прошлом. — Он провёл ладонью по её щеке, залитой слезами, а потом по лбу, покрытому испариной. — Я свет включу, тебе перестелить надо. И пойдём в перевязочную, шов посмотрю, лёгкие прослушаю, надо причину температуры найти.

Юля лишь головой кивнула.

— Хорошо, — прохрипела она.

— А вот и причина, — сказал Иван Дмитриевич и довольно потёр руки, как-будто Юлино карканье звучало для него музыкой.

Он вышел из палаты и позвал медсестру. В пустом коридоре голоса слышались очень чётко.

— Марина, Лапиной постель перестелить надо.

— А я при чём? Это санитарки дело, — услышала Юля раздражённый голос медсестры.

— Санитарка где? — В голосе Соколовского была сталь.

— А я знаю? Полы помыла и ушла. Иван Дмитриевич, в отделении тихо, спят все, неужели эта постель до утра не терпит?