Чтение онлайн

В романах, видимо, рассчитанных на самые широкие круги, отражаются основные элементы тогдашних представлений и вкусов авторов и читателей. «Положительный герой» это уже не принимающий муки и смерть за родину воин (хотя, если такой герой волей случая попадает на войну, он мужественно сражается), не гражданин, служащий родному полису, а в первую очередь человек, сохраняющий в любых условиях свое достоинство, внутреннюю независимость, добродетель, верность своей цели и любви. Причем если даже герой или героиня, считая, что любимый человек умер, под давлением обстоятельств вступают в брак или любовную связь с другим лицом, это не является нарушением морали, так как они остаются верными любимому или любимой. Внешний момент, факт отступает перед внутренним умонастроением, волей, духом в полном соответствии с учением стоиков о безразличии к внешнему, не зависящему от воли человека, и о единственной значимости его никому не подвластного «суждения». Отрицательные персонажи в романах — обычно жестокие господа, тираны, восточные цари, не умеющие собой владеть, приносящие несчастье другим и в конечном счете, несчастные сами. Часто в романах как бы кульминационным пунктом является сцена суда, на котором несправедливо обвиненные герой или героиня произносят речь, обличающую тирана или царя, противопоставляя его внешней власти внутреннюю силу истинно свободного и добродетельного человека.

Появляется в романах и еще одна весьма характерная фигура — «благородный разбойник», человек хорошего происхождения, пострадавший от несправедливого к себе отношения и ставший атаманом разбойничьей шайки, но по-прежнему великодушный, справедливый, способный на высокое самоотвержение ради дружбы и чувства товарищества. Такой персонаж был очень популярен — он фигурирует не только в романах, но и в произведениях историков. Особенно характерен образ выведенного у Диона Кассия [86] атамана Буллы Феликса. Собрав в Италии 600 человек — рабов и крестьян, — он грабил богатых и помогал бедным, проявляя чудеса храбрости и находчивости, мороча посланных на поимку его солдат и спасаясь в самых опасных обстоятельствах. В конце концов он все же был пойман из-за предательства своей любовницы. Приведенный к императору Булла на его вопрос, «каким образом он стал разбойничьим атаманом», ответил: «А каким образом ты стал цезарем?». Образы «благородных разбойников» в средние века и в новое время рождались обычно в крестьянской среде как символ борьбы с социальной несправедливостью, но были популярны и в литературе тех слоев, которые, будучи неудовлетворенными существующим положением дел, не видели иного выхода, кроме индивидуального, более или менее активного протеста. Возможно, что таково же было происхождение «благородных разбойников» в позднеантичной литературе, где их образ дополнял имевшую те же корни идею ухода от зла внешнего мира в собственный внутренний мир или на лоно природы, в глухие уголки, где нет пороков, разъедающих город.

Стремление к уходу от реальной действительности проявилось и в романах, где действие, обычно происходило в каких-нибудь отдаленных, полусказочных странах и даже (судя по одной пародии Лукиана на такого рода литературу) на луне и солнце, населенных некими фантастическими существами. Иногда в романах появляются и посвященные во многие божественные тайны восточные мудрецы и жрецы, и непременно большую роль играют боги, которые помогают благоговейно почитающим их героям. Авторы романов не скупились на изображение чудесного, начиная от необыкновенной красоты главных действующих лиц и исключительно роскошной обстановки во дворцах богачей и царей и кончая потрясающими сценами кораблекрушений, битв, казней, чудесных знамений и т. п., что вполне соответствовало точке зрения на задачи искусства вышеупомянутого автора трактата «О возвышенном».

Это стремление уйти от реальности, обусловленное отсутствием ясных целей реального действия, сказалось на самых различных сторонах тогдашней культуры. Так, например, как и в предыдущие века одним из наиболее распространенных и любимых видов искусства оставалось ораторское искусство. Но за исключением сравнительно редких случаев, когда оратор выступал перед императором как член посланной от города делегации или перед народом, когда отправлял какую-нибудь городскую магистратуру, риторам не приходилось затрагивать действительно актуальные вопросы. Обычно они произносили речи на исторические темы от имени тех или иных деятелей Древней Греции, или на абстрактные общие темы, или разбирали выдуманные, нереальные казусы, например: «так как подавивший восстание заслуживает награды, один человек, поднявший и подавивший восстание, произносит речь, требуя награды»; «тиран отказался от власти при условии безнаказанности, но один человек, которого тиран некогда сделал евнухом, убивает его и произносит защитительную речь»; «похищенная девушка потребовала казни похитителя, когда же у нее родился ребенок, деды спорят, кто из них должен его воспитывать, и произносят речи» и т. п. Набор сюжетов был в общем ограничен, и искусство оратора заключалось в умении привести новые аргументы, найти новый, неожиданный поворот, поразить слушателей непривычным словосочетанием. В результате форма начала преобладать над содержанием, стала самоцелью. В моду вошли архаические слова и обороты речи, вычурность, надуманность, видимо, тем более производившие впечатление на слушателей, чем менее были понятны им.

Та же вычурность, внешняя красивость, против которых протестовали Цицерон и Гораций, начинает проявляться в архитектуре, живописи, в зрелищах. Грандиозность построек стала цениться больше соразмерности и изящества. Императоры воздвигали со всей возможной роскошью отделанные дворцы, триумфальные арки, колонны с вылепленными на них сценами их войн и побед, мавзолеи своим обожествленным предшественникам. За ними тянулись частные лица, имевшие достаточно средств. Делавшиеся из бетона стены домов украшались живописью и мозаикой. Широкое распространение получили саркофаги и гробницы, украшавшиеся барельефами, имевшими непосредственное отношение к земной и загробной судьбе покойных. Их изображали то посреди их имений, с семьями и несущими дары колонами, то в кругу богов, в образе бессмертных героев — Геракла, Диониса. Такие гробницы окружали садами, обслуживавшимися специально приставленными к ним рабами и отпущенниками покойных.

В зрелищах ценили даваемые ими сильные ощущения и затраченные на их устройство огромные средства. Чем больше на арену выпускали гладиаторов, редкостных диких и дрессированных зверей или состязавшихся в беге колесниц, тем большим был восторг зрителей. Когда Марк Аврелий хотел законодательным путем уменьшить все растущие расходы на гладиаторские игры, его друг, философ и ритор Фронтон писал ему, что опасно задевать два основные оплота империи: раздачи хлеба и зрелища, причем последние особенно опасно, так как в хлебных раздачах заинтересованы только бедняки, а в зрелищах же — решительно все. Хотя философы обычно резко осуждали повальное увлечение гладиаторскими боями и бегами, тягу к роскоши и внешним эффектам, по существу это были явления, порожденные тем же стремлением забыться и отвлечься от существующей действительности, что и их собственные учения, их идеал бесстрастного, ни в ком и ни в чем не нуждающегося мудреца, добродетельного и исполняющего свой долг, не отдавая себе отчета какой цели, кроме собственного спокойствия и самоудовлетворения, он служит.

Общее умонастроение сказалось и на судьбе науки этого времени. Под влиянием непосредственных требований жизни продолжали развиваться те ее отрасли, которые были связаны с практикой. В первую очередь это была агрономия, разрабатывавшаяся рядом видных теоретиков и практиков [87] . Все они подчеркивали необходимость соединять знания, почерпнутые из книг, с непрестанным экспериментированием и учетом опыта достигших наилучших результатов земледельцев. Однако успехи агрономии сужались невозможностью организовать достаточно интенсивное рациональное хозяйство, основанное на рабском труде.

Непрерывно развивались и теория и практика юриспруденции [88] . Право при империи было необычайно сложным. Основой римского права были законы XII таблиц, составленные еще в эпоху борьбы патрициев и плебеев. Потребностям общества с развитыми товарно-денежными отношениями, многослойной структурой различных статусов и прав они не удовлетворяли, но приверженность римлян к установлениям предков не позволяла им отменить устаревшие законы. Они дополнялись многочисленными новыми законами, принятыми сенатом или народным собранием, эдиктами магистратов, а со времени установления империи — законами, издававшимися императорами, и рескриптами, т. е. ответами на различные обращенные к императорам прошения, становившимися прецедентами для аналогичных случаев. Так или иначе должны были учитываться и многообразные правовые нормы провинций.

Чтобы разобраться во всей этой массе материала, требовались большие специальные знания. Их получали в юридических школах, из которых выходили наиболее видные юристы, становившиеся затем императорскими чиновниками и советниками императоров. Их обширные толкования и комментарии к действующим законам также превращались в источники права. Уделяя основное внимание практическому приложению римского права, юристы вырабатывали и основные теоретические положения — о видах собственности, договоров, контрактов, исков, сущности и границах правоспособности контрагентов различного статуса, юридических лицах и т. п. Наибольшее значение в теоретическом плане приобрело учение о природном равенстве людей, естественном праве, об обычном праве, общем для разных племен и народов, и, наконец, о гражданском (цивильном) праве, действительном для римских граждан и не совпадающем с естественным правом, например в вопросе о рабстве: человеку от природы по естественному праву присуща свобода, рабом его делает лишь закон. Рабство, таким образом, определялось как результат насилия, лишь санкционированного законом, что было большим шагом вперед по сравнению с прежними теориями прирожденного рабства варваров и вообще людей, неспособных самостоятельно управлять своими поступками в силу низшей и природы. Сводка основных положений права давалась в составлявшихся для учебных и практических нужд сборниках. Кодифицировано римское право было только при византийском императоре Юстиниане. Составленный тогда «Корпус цивильного права» лег в основу как средневекового, так и буржуазного права Европы.

В других областях науки, как уже упоминалось выше, теория и практика со временем все более расходились. Помимо растущего неодобрения практической деятельности, столь ярко заметного уже у Сенеки, это объяснялось отчасти и тем обстоятельством, что философия, некогда искавшая подкрепления даже этическим постулатам в физике, все далее от нее отходила. Философские системы, в первую очередь наиболее популярный стоицизм, застыли, и наука перестала играть ту роль в конституировании мировоззрения философов, которая заставляла их на более ранних этапах все вновь и вновь обращаться к астрономии, космогонии, математике, естествознанию. Приняв, например, учение о гармонии мира, философ мог теперь с одинаковой легкостью видеть ее и в гелиоцентрической, и в геоцентрической системах. Как мы видели, Сенека постоянно подчеркивал, что философ должен заниматься лишь тем, что очищает душу, не входя в детали частных случаев и закономерностей. Под таким утлом зрения он написал свои компилятивные умозрительные «Вопросы естествознания», посвященные небесным и атмосферным явлениям, морям, океанам, землетрясениям и вулканам. Единственный практический вывод, который он делал из всех изложенных сведений, это возможность предсказания будущего по ударам молнии и положению звезд, поскольку все в мире взаимосвязано. И вскоре астрология почти полностью вытеснила астрономию; к ней обращались все, начиная от императоров, желавших узнать, кто из сенаторов может оказаться их соперником, до человека, задумавшего строить дом при наиболее благоприятном для этого расположении звезд. Отвергнутая наукой практика все же пролагала себе путь, хотя бы и окольный.

Наконец, лишь очень немногие, подобно Лукрецию, видели в науке силу, противостоящую религии, освобождающую разум человека и соответственно могущую служить самостоятельной целью человека и человечества. В большинстве же случаев античная наука и религия не сталкивались и не противостояли друг другу в той мере, как это было во времена Возрождения и позже. В силу всех этих причин наука оказалась в стороне от основных фронтов идеологической борьбы, что сильно повлияло на ее судьбу.

Предпочтение стали отдавать не исследованиям, а компиляциям энциклопедического типа. В I в. такие компиляции по всем отраслям знаний составили Корнелий Цельс и Плиний Старший. Последний для своей «Естественной истории» использовал 2 тыс. трудов 500 авторов, в основном греческих. Но с течением времени такие компиляции все более приобретали характер легкого чтения, рассчитанного на людей, не стремящихся к серьезным знаниям, но желающим развлечься в часы досуга занимательной и поучительной книгой, а при случае в разговоре или речи блеснуть каким-нибудь любопытным примером или анекдотом. Для такого рода потребителей предназначались многочисленные сборники и отдельные трактаты. В этом духе много писал Плутарх, затрагивая самые различные темы: об оракулах, различных греческих и римских обрядах, изречениях знаменитых людей и т. д. Афиней собрал множество отрывков из греческих авторов на самые разнообразные темы. Клавдий Элиан в книгах «О природе животных» и «Пестрые рассказы» [89] кратко изложил занимательные сведения о далеких племенах, ассирийских и персидских царях и их придворных обычаях, о греческих полководцах и тиранах, о случаях проявления ума и благородства животными. Юлий Солин составил сборник сведений о чудесных предзнаменованиях, Артемидор — о толковании снов. Все эти и им подобные сочинения содержали самые невероятные выдумки, имея целью поразить воображение читателя. Соответствие излагаемого фактам авторов не заботило. Так, например, писавшие для широкой публики географы сплошь да рядом пользовались сочинениями многовековой давности, не трудясь проверить, какие изменения произошли в жизни описываемых ими стран, племен и народов. Складывался определенный стандарт: в Индии или Эфиопии обязательно должно было быть что-нибудь чудесное, первобытные племена и варвары непременно жили почти что в «золотом веке» и т. д. На эти сочинения весьма мало влияли труды по географии, написанные с практическими целями и знанием дела: «География» Страбона, давшего в I в. довольно точное описание земель и народов, входивших в состав империи и с нею граничивших [90] ; многочисленные «Периплы» — описания морских берегов для нужд мореплавателей; снабженные картами «Итинерарии» — путеводители и маршруты для путешественников и воинских частей. Все это казалось слишком сухим и мало интересным для людей, в такого рода сведениях непосредственно не нуждавшихся. То же относится и к другим областям знаний.