Чтение онлайн

Экзимированные сальтусы были в значительной мере замкнутыми мирками, со своими ремесленными мастерскими, рынками, храмами, культовыми коллегиями, выборными старейшинами расположенных на территории сальтуса сел, с обширным штатом состоящей обычно из господских рабов администрации, ведавшей сбором, учетом и реализацией продукции колонов. В пограничных районах колоны строили укрепления, из них организовывали воинские отряды, отражавшие вторжения соседних племен. Сальтусы служили центром притяжения для окрестных крестьян, приходивших туда на рынки и храмовые праздники. Постепенно владельцы сальтусов распространяли свое влияние на всю округу, так или иначе ставя от себя в зависимость маломощных соседей, правдой и неправдой захватывая их участки, превращая их самих в зависимых держателей. Часто они фактически подчиняли себе и целые села, выступая в роли их «благодетелей», т. е. строили им храмы и общественные здания, жертвовали суммы на разные нужды, получая за это соответствующее моральное и материальное возмещение. В таком же качестве «благодетелей» и патронов они выступали и в отношение соседних мелких городков. Насколько действенным средством подчинения была подобная практика, показывает сформулированный во II или III в. закон: «Да не оказывает никто благодеяния нежелающим».

С более значительными и сильными городами земельные магнаты вступали в постоянные конфликты за сферы влияния и территории. Городские собственники относились к ним враждебно, обличали их эгоизм, жадность, самовластие! С другой стороны, те из горожан, которым удавалось разбогатеть и расширить свои владения, также стремились изъять их из городской территории. При империи было установлено, что граждане, причисленные к сословию сенаторов, их дети и внуки имеют право экзимировать свои земли и не быть чем-либо обязанными городу. Выход из сословия декурионов самых богатых его сочленов наносил городам большой ущерб, что еще более усиливало их недоброжелательное отношение к владельцам сальтусов и укрепляло преданность старавшимся ограничить последних императорам. Многие политические и идеологические столкновения времен империи обусловливались именно этой враждой. Она, однако, затихала и отодвигалась на задний план, когда реальной становилась угроза крестьянских волнений.

Свободные крестьяне в ряде провинций составляли большинство населения, на них падало основное бремя всевозможных натуральных, денежных и трудовых повинностей, и они более всего страдали от различных злоупотреблений гражданских и военных властей. Крестьяне то обращались с петициями к императорам, почтительно умоляя облегчить их положение, то искали дорого обходившегося им покровительства какого-нибудь земельного магната, то бежали из своих деревень в какие-нибудь пустынные, болотистые, трудно доступные местности или в многочисленные разбойничьи отряды, то, наконец, поднимали восстания. В первое время после римского завоевания такие восстания нередко возглавлялись представителями местной знати, еще не примирившейся с римским господством. Но по мере того как провинциальная аристократия сближалась с римской, а недовольство крестьян и колонов обращалось не только против Рима, но и против туземных земельных собственников, последние от руководства провинциальными движениями отходили, а нередко и предавали их, как это было, например, во время большого восстания в Иудее в середине I в. н. э.

Аналогичные события имели место в это же время в Галлии [37] . После свержения императора Нерона в 68 г. н. э. между новыми претендентами на престол началась тяжёлая гражданская война. В надежде на то, что римляне ослаблены внутренними смутами, некоторые, в основном прирейнские племена Галлии, подняли восстание, возглавленное Цивилисом, одним из вождей племени батавов. Одержав ряд побед, Цивилис обратился к другим, уже значительно более романизованным во всех отношениях племенам Внутренней и Южной Галлии с предложением поддержать его в борьбе за свободу. Представители племенной знати, многие из которых были наделены римским гражданством и мечтали о сенаторском достоинстве, собрались на съезд, чтобы решить, какой ответ дать Цивилису. Здесь перед ними выступил посланный подавлять восстание римский полководец Петилий Цериал. Основной в его речи была мысль о том, что без римской власти и римской армии, на содержание которой идут вызвавшие недовольство провинциалов налоги, в провинциях начнутся войны, восстания и мятежи, наиболее гибельные для тех, кто богат и знатен. Правда, некогда римляне пришли в Галлию как завоеватели, но теперь, утверждал Цериал, разница между побежденными и победителями сгладилась, так как и те и другие равно заинтересованы в сохранении и укреплении великого здания веками воздвигавшейся Римской империи, ибо если оно рухнет, то погребет под своими обломками всех [38] . Страх остаться лицом к лицу с народом заставил галльскую знать отказать Цивилису в помощи и определил ее отношение к империи на последующие два века.

Однако волнения крестьян не затихали. В их среде, особенно на востоке, ходили различные туманные пророчества о неминуемом падении жестокого и нечистивого господства римлян, о грядущем пришествии бога-спасителя, который покарает Рим и освободит покоренные им народы. Крестьянство было наиболее массовым носителем и хранителем старых провинциальных культур и традиций. Только вступив в римскую армию, крестьянин осваивал римскую идеологию и приобщался к римской культуре. Однако сплошь да рядом, особенно если после отставки он получал землю не в городе, а в селе, он возвращался к своим старым представлениям и верованиям, причудливо переплетавшимся с теми, которые он перенял, будучи солдатом.

Как видим, хотя основными классами всюду являлись рабы и рабовладельцы, социальный состав римского мира был столь же неоднороден, как и его этнический состав. Нам кажется, что можно говорить о наличии в эпоху Римской империи двух эксплуатируемых классов: рабов и земледельцев-колонов, более или менее зависимых от собственников земли, хотя формально свободных (до IV в. н. э., когда они были законодательно прикреплены к земле). Соответственно можно говорить и о двух эксплуататорских классах: собственниках земли и других средств производства, входивших в состав городской общины (сословие декурионов), ведение хозяйства которых основывалось на рабском труде, и не принадлежавших к городской общине крупных землевладельцах (сенаторское сословие), собственниках сальтусов, в которых основной рабочей силой были платившие ренту мелкие держатели участков — колоны. Те и другие представляли сосуществовавшие в империи социально-экономические уклады, различавшиеся по формам собственности и эксплуатации. Уклады эти и связанные с ними классы и социальные слои переплетались, проникали друг в друга, взаимодействовали. Но все же говорить о единой для всего этого мира социальной структуре и культуре было бы неправомерно. И неправомерно также говорить о едином ритме их подъема и упадка. Когда античный уклад еще развивал заложенные в нем возможности, когда он распространялся вширь и вглубь, был ведущим и определяющим, казалось, что его культура, так же как и присущие ему социальные отношения, были единственными, что их кризис и упадок был общим, абсолютным упадком всего тогдашнего общества. Но на деле, по мере того как возможности дальнейшего развития античного уклада исчерпывались, на передний план выступали иные, лишь оттесненные, но не вытесненные отношения, развивались связанные с ними классы, их идеология и культура.

Как уже говорилось выше, античная культура, какой она предстает перед нами в эпоху римского владычества, т. е. накануне своего кризиса, сложилась на основе слияния эллинистической и римской культур. Первая несомненно играла ведущую роль, но и вклад Рима имел немалое значение, тем более что, поскольку римляне были господствующим народом, их идеи и представления оказывали решающее влияние на подчиненные народы.

Своеобразие во взаимодействии эллинистической и римской культур обусловливалось тем, что в период, когда Рим стал воспринимать идущие из Греции и эллинистических стран влияния, он, хотя уже и начинал превращаться в крупную державу, все еще сохранял много черт города-государства, тогда как полисы Греции и эллинистических царств уже давно пережили и расцвет, и кризис и находились под властью царей. Это естественно наложило отпечаток на их идеологию и культуру, возникшую еще в рамках демократических городов-государств, и значительно ее модифицировало. Вот почему в полной мере сущность эллинистического мировоззрения, названного так в отличие от классического греческого, эллинского, и формы его проявления в различных сферах духовного творчества римляне начинали воспринимать лишь по мере того, как изменявшаяся реальная ситуация ставила перед ними те же проблемы, какие вставали перед греками в период упадка их полисов и перехода от республики к монархии.

В отличие от Афин Рим не создал высокой культуры в период своего становления и процветания в качестве города-государства. Об этой эпохе его культурного развития мы знаем в сущности очень мало, в основном лишь из сообщений позднейших авторов, рассматривавших прошлое своего родного города под неким определенным углом зрения и стремившихся доказать, что Рим достиг господства сперва над Италией, а затем и над остальными подчиненными им странами благодаря исключительным моральным качествам своих граждан: мужеству, дисциплинированности, воздержанности, свободолюбию, высокому понятию о долге, уважению к божеским и человеческим законам, а главное беззаветной преданности отечеству, ради которого граждане не щадили ни трудов, ни детей, ни жизни. Целая галерея иллюстрирующих этот идеал образов украшала раннюю римскую историю: основатель республики и первый консул Юний Брут, осудивший на смерть своих сыновей, замешанных в заговоре в пользу изгнанного царя Тарквиния; Муций Сцевола, пробравшийся в лагерь осаждавшего Рим этрусского царя Порсенны с целью его убить и, будучи пойманным, сжегший на костре руку в доказательство стойкости римских юношей; Цинциннат, прославленный полководец, сам пахавший свое поле, назначенный диктатором, в опасную для Рима минуту и после одержанной над врагами блестящей победы вновь вернувшийся к своему плугу; Курций, бросившийся в открывшуюся на форуме пропасть, чтобы, согласно предсказанию оракула, отвратить от Рима гнев богов; консул Деций Мус, добровольно пожертвовавший жизнью в бою, так как вещий сон открыл ему, что победу одержит то войско, командир которого будет убит; консул Маний Курий Дентат, победитель царя Пирра, отказавшийся от богатых даров и доли добычи и удовольствовавшийся маленьким земельным участком, который стал возделывать своими руками, и многие другие. Им противопоставлялись те, кто в своей заносчивости поставил себя над гражданами и потерпел жалкое поражение, подобно Марку Манлию Капитолийскому. Спаситель Капитолия во время нашествия на Рим галлов, он затем, исполнившись непомерного честолюбия, призвал к мятежу плебеев с тайным намерением стать царем. Но свободолюбивый народ сам осудил его, Манлий был казнен, его дом срыт, земля была конфискована, а его род навсегда изъял из употребления имя Марк.

Мы не знаем, ни когда сложились эти предания, ни какое зерно истины они содержат. Но, несомненно, они отражают мировоззрение граждан древнейшего Рима, для которых их родной город с его гражданами, сенатом, магистратами, богами, законами, обычаями и традициями был высшей ценностью, высшей инстанцией одобрения и осуждения.

У римлян не было похожей на греческую развитой мифологии со стройной системой представлений о сотворении мира и человека, взаимоотношениях и установлениях богов. Их религиозные воззрения были долгое время очень примитивны, определялись представлением о присущих всем предметам, процессам и явлениям внутренних силах, безличных и неопределенных, часто мыслившихся как множественности. Таковы были благодетельные души умерших — маны; зловредные тени непогребенных должным образом покойников — ларвы; хранители отдельного дома и всего города — пенаты; покровители фамилии и ее земли, защитники рабов и добрососедских отношений — лары, которых соседи совместно почитали на перекрестках дорог. Множествен, видимо, был первоначально и важнейший из древнеиталийских богов Марс, олицетворявший некогда силы дикой природы и территории, лежавшей за священной границей города. Ему приносили жертвы и обращались с мольбами при ритуальных очищениях границ, под его покровительство отдавали себя воины, отправлявшиеся в поход, и юноши, покидавшие родной город, чтобы основать на чужбине новый.

Из богов, издавна имевших свою определенную индивидуальность, наибольшее значение приобрел Юпитер, бог возвышенностей, грома, дождя. Ему еще в конце царского периода, под именем «всеблагого, величайшего» был посвящен храм на Капитолии, и с тех пор Юпитер стал богом славы и мощи Рима, а с их ростом рос и его престиж. Совместно с Юпитером почитались покровительница матерей Юнона и ставшая впоследствии покровительницей ремесла Минерва. Они составляли патрицианскую, так называемую капитолийскую троицу небесных богов. Плебеи в начале своей борьбы с патрициями противопоставляли ей свою троицу богов земли и плодородия — богиню созревающих злаков Цереру, бога виноградников Либера и его женскую ипостась — Либеру. Их храм, выстроенный с помощью прибывших из Южной Италии мастеров в 493 г. до н. э., стал центром организации плебеев. Но по мере слияния патрициев и плебеев в одну общину Церера и Либер стали общеримскими богами.