Чтение онлайн

У клумбы, как и тогда, стоял, ковыряя песок сапогом, генерал Иван Иванович. Я теперь отметил, что он не просто ковыряет землю от безделья, наоборот — это он работает, это он выбивает носком сапога маленькие кустики травки, проросшие посреди дорожки в неположенном месте. Я собирался было лишь кивнуть ему и пройти мимо, но он вдруг заулыбался и наперехват:

— Вадим Николаевич, дорогой, батенька мой, где же вы скрываетесь?! Я вас всюду ищу, к вам дважды уже заходил! А, в библиотеке были?! Вот я-то, старый дурень, не догадался посмотреть!.. Посылали за вами! Все спрашивали, где вы… Теперь-то поздновато немного, он уже ушел… Ну ничего, погуляйте так, подышите воздухом… Погода-то какая!.. А вы все один да один гуляете? Никогда не зайдете? Небось скучно так-то. Нельзя же все время работать. От работы, говорят, кони дохнут! А?! Ха-ха-ха!.. И он говорит: «Это ваше упущение, Иван Иванович!» Молодец, понравились вы чем-то ему. Заботится о людях… Вот и я думаю: чего вы никогда не зайдете? Зашли бы, посидели бы. Глядишь, сообразили бы что-нибудь. Мухамед, конечно, хороший парень, да ведь умен не в меру, а? Как пойдет про лингвистический анализ или про Колесо Истории, так хоть уши затыкай! И все-то он знает, и всего-то он в курсе! Ох, осторожней вы с ним, неровен час…

А то про Лондон начнет… А что в нем хорошего-то, в Лондоне? Я сам был — ничего хорошего нет, одна сырость!.. А с вами мы за милую душу посидели бы… Никакого колеса Истории нам не надо, у нас свои дела есть, верно?! Не стесняйтесь, заходите в любое время. И ребята у меня хорошие, головорезы, конечно, но нам с вами они не помеха! А работу кончите, на рыбалку с вами махнем… на Волгу! Хорошо! Благодать!.. Да… вот я еще о чем хотел потолковать с вами.

Он взял меня за локоть и мы с ним перешли на другую сторону клумбы, как будто там труднее кому-нибудь нас услышать.

— Да… вот я о чем хотел потолковать с вами… Вы уж меня извините, Вадим Николаевич… Это сугубо между нами. Я за Виктора Алексеевича хотел у вас попросить… Я знаю, у вас с Виктором Алексеевичем не все было складно… Но я так скажу: и он неправ и вы отчасти тоже неправы! Конечно, конечно, он неправее… И эти взгляды его… Согласен… Но ведь нельзя же так, голубчик! Нельзя. Все-таки не то время!.. Я что хочу попросить… Вы, когда с ним будете разговаривать, вы уж, пожалуйста, голубчик, не усугубляйте. Очень прошу вас. Я так считаю: человек может иметь собственную точку зрения. Имеет право высказать ее. Если она ошибочна, мы должны ее покритиковать, поправить. Но доброжелательно, по-товарищески. Не клея ярлыков. И уж конечно, без поспешных оргвыводов. Главное, создать атмосферу деловой, творческой дискуссии. На это в конечном счете ориентирует нас партия, подчеркивалось в документах. Времена-то изменились! А он-то конечно привык по-прежнему, по старинке, — это между нами конечно! Виктор Алексеевич ему сперва было понравился, а потом заколодило… Виктор Алексеевич расчувствовался, возьми и брякни: крестьянство, мол, то да се… А он конечно сразу на дыбы! «При характеристике крестьянства у вас выпадает факт дифференциации, исчезает куда-то наличие социальных группировок и остается одно серое пятно, называемое деревней. У вас и кулак не кулак, и середняк — не середняк, а какая-то сплошная нищета в деревне»… Виктору Алексеевичу бы помолчать, а он: «Разве наш кулак может быть назван кулаком? Да ведь это нищий! А наш середняк — разве он похож на середняка? Это ведь нищий, живущий впроголодь!» Ну а он ему, Виктору Алексеевичу-то: «Такой взгляд на крестьянство является в корне ошибочным, несовместимым с ленинизмом!» И дружба врозь!.. Я было подступился, а он мне: «Наша политика, Иван Иванович, в отношении кулачества есть политика его ликвидации как класса. Это конечно не значит, что мы можем его ликвидировать в один присест. Но это значит, что мы будем вести дело на то, чтобы окружить его и ликвидировать. Мы, говорит, терпели этих кровопийц, пауков и вампиров, проводя политику ограничения их эксплуататорских тенденций»… Тут он и вас помянул, что, дескать, Виктор Алексеевич вас эксплуатировал… «Но, говорит, терпеть дольше этих пауков и кровопийц, поджигающих колхозы, убивающих колхозных деятелей и пытающихся сорвать сев, — значит идти против интересов рабочих и крестьян!» Вот так… Я и умылся. Что делать, ума не приложу. Я конечно не первый год работаю, знаю: есть историческая необходимость. Но все же… Вы уж поговорите. Больно уж человек хороший, Виктор Алексеевич. Скажите: мол, вот как распрекрасно мы жить стали, строительство ведется, почти все обеспечены новыми отдельными квартирами, на международной арене авторитет как никогда высок, да… Урожай, скажите, в этом году был отличный… Про американский хлеб не говорите… Замолвите за Виктора Алексеевича словечко, а? Ведь ни за грош пропадет человек, повесят они его на фок-мачте!.. Что?! Ах, теперь нет фок-мачт?! Так на радиолокаторе повесят, черножопые найдут на чем повесить!.. А ведь, думается, можно было бы повременить. Человек он еще молодой. Увлекающийся еще, конечно, но он исправится, докажет делом, ударным, стахановским трудом. Его ведь можно и на другую работу перевести. На другую республику. Сейчас всюду революции… Вы уж пожалуйста. Знаете, сейчас важен климат терпимости…этой самой толерантности, как говорит Муха-медка… Ото всего нашего коллектива к вам просьба!..

— Эй, молодой человек, вы что, опять заснули?! Нет?! А что это у вас такой вид? Вы что?…А вы, верно, думаете: вот ерунда, он спятил, дурацкая мистика началась, привидения, призраки! Так, да?! Вижу, вы так и решили! Признайтесь, решили, да?! Скажите: да, да!..Но вы ошибаетесь. Ошибаетесь! Я не больше вашего уважаю мистику и всякую чертовщину! Я не хуже вашего знаю, что все это вздор, фантазия! Я атеист, ни в Бога, ни в черта я не верю! «И к цыганам, понимаешь, не хожу!» — как поется в известной песенке… А в литературоведении — я тут где-то прочел — эти хреновины с чертями и призраками называются «мовизмами». Довольно глупо, на мой взгляд. При чем здесь «мовизмы»?! Почему «мовизмы»?! Это один из Одессы придумал, забыл фамилию… Ну этот — Петя, Гаврик, вот черт!..Вообще, любопытно, что в истории советской литературы такое важное место занимает одесское направление! Сколько их было, мать честная, и все из Одессы! А корчат из себя литературных мэтров!..

Да… О чем бишь я?!..Да о том, что я — ни к цыганкам, ни к церкви никогда никаких влечений не испытывал! Все эти фрески, иконы как музейные произведения я признаю, но не более того. Это все исторические памятники. Да… Но тут я был потрясен, потрясен, не отрицаю! Но не тем, чем вы думаете!.. Я был потрясен, убит, просто раздавлен… Но чем? Скажу! Человеческим коварством! Жестокостью! Подлостью!

Да-да, именно так! Коварство! Жестокость! Подлость! Я вам скажу, что разговаривая с ними — с татарином, с библиотекаршей Генриеттой, с Иваном Ивановичем, — я им не поверил ни на секунду, ни на единый миг! Татарина-то я заподозрил, как вы помните, с самой первой встречи, что он «ваньку валяет». А уж во время последних этих разговоров я только засомневался было вначале: Господи, да не сумасшедшие ли они все? Но потом понял: нет, нет, нисколько! Они всего-навсего мерзавцы! Почему? А потому что это ведь они посчитали меня сумасшедшим! Меня!..А иначе бы как они решились для собственной забавы, для собственного удовольствия так посмеяться надо мной! Разыграть меня! Устроить себе небольшое развлечение, спектакль, наподобие студенческого «капустника»!..

Э-э, да ведь это же Паутов, Паутов! — его рука!!! Не забыл, значит, Витенька прежних своих подвигов на театральных подмостках, не зарыл таланта в землю! Конечно он! Разработал сценарий, подговорил этих друзей… Режиссура блестящая! Как же я сразу не догадался! Между прочим, я же так и не знаю, уехал он в S =F, или сидит себе спокойно в Москве и руководит оттуда действиями своих клевретов?! Как бы то ни было, исполнение шикарное. Без фальши, натурально, пластично. Будто всю жизнь только этим и занимались. А может, это старая, отработанная их шутка, и кого-то прежде они уже так морочили? Или все же экспромт, импровизация? Признаться, я и сам бы непрочь при другой ситуации принять участие в таком веселом розыгрыше. Я понимаю: скучно, место подходящее для такого рода затей, что-то подобное себе можно позволить. Но это хорошо в небольших дозах, а сейчас шутка зашла слишком далеко! Черт побери, им же известно, в каком я напряженном положении, знают, что я много работаю, что я устал! Так зачем же это делать?! Это жестоко, это несправедливо… Как можно?! Взрослые, солидные люди, на ответственной работе, и вдруг такие ужимки! Сказать кому — не поверят!..Но, самое главное, — почему я?! Почему они избрали меня мишенью для своих пошлых шуток?! Что, я и впрямь произвожу впечатление идиота? Или я так уж внешне прост? Или я студентка с филологического факультета, которая на комсомольском собрании читает книги по оккультизму (был такой случай!)?..

Опять провал в памяти (что-то уж слишком много). Не помню, как я в тот раз расстался с генералом, что я сказал ему… Помню — уже у себя в комнате, — стою перед распахнутым стенным шкафом (там на задней стороне дверцы зеркало), зажег в тамбуре свет, разглядываю себя и спрашиваю: «Что, что во мне такого, отчего они решили, что я для них подходящая кандидатура?! Никогда, никто мне ничего в этом смысле обидного не говорил. Даже жена… Всегда все отмечали мое спокойствие, выдержку. Последнее время я, правда, изнервничался, но не настолько же, чтоб показаться психом! Глаза, рот, общее выражение лица… Нет-нет, все нормально!

А может, все дело в том, что я кого-нибудь из них чем-то обидел? Чем?! Когда?! Кого?!..Я не знаю за собой ничего похожего! Максимум, что я могу придумать, это то, что я не здоровался с этим либеральным мерзавцем Иваном Ивановичем. Но почему я должен был с ним здороваться? Мы были незнакомы, да и он со мной не здоровался тоже! С Генриеттой я всегда был предельно вежлив. С татарином?.. Нет, нет, я не понимаю этих людей! Такие действия можно объяснить только ненавистью! Но за что они меня ненавидят? За Паутова? Да, пожалуй, за него… Но почему они оказались на его стороне, а не на моей? Неужели я хуже него?! Хорошо, я допускаю, что в нашей с ним войне я порой совершал неблаговидные поступки — хотя какие? Ну ладно, допустим. Но ведь и он совершал их тоже! Так почему же получается, что виноват я один?! Что во мне такого, что лишает меня их сочувствия? И что в нем такого, что заставляет их сочувствовать ему? Отчего он для них вышел „свой“, а я для них — безоговорочно — чужой?! И это, кажется, не первый раз в моей жизни так… Как ни пошло это звучит, я всегда себя ощущаю немного чужим среди людей… Все дело, видно, в обаянии. Или опять же в этой самой почве, в том что он человек от земли, крестьянин, а я горожанин, человек случайный, „из подворотни“, как говорит моя женушка? Вот они и соображают: явился непонятно откуда, непонятно кто — так, дворовая шпана какая-то! Да, но как они это определяют? По каким признакам? Я одет так же, как и они, ем то же, что и они, говорю тем же языком. Классовое чутье? Вероятно, оно… Жена-то это всегда чувствовала, но я приписывал это ее уму, воспитанности, а все дело, видно, в чутье… А призывают к терпимости!..»

Захлопнул стенной шкаф. Зеркало чуть не вылетело. Плюхнулся на кровать. Обида душила. Должно быть, поднялось давление, затылок ломило так, что не мог ворочать головой. А тут еще подумал о жене, о том, что она меня, в сущности, бросила — ведь бросила же, верно?! А если и не бросила, то готова бросить! — и совсем худо стало… Одиночество, полное, безысходное одиночество…

Лежал и терзался: как же мне быть? Как мне выкрутиться? И… Что делать с ними, с этими?.. Вообще, достойно ль смиряться под ударами судьбы или надо оказать сопротивление и в смертной схватке с целым морем бед с ними покончить? Умереть. Забыться. И знать, что этим обрываешь цепь сердечных мук и тысячи лишений, присущих телу. Это ли не желанная цель? Скончаться. Сном забыться. Уснуть… и видеть сны? Нет-нет, что я говорю?! Это ведь меня настроили! Все вздор! Мистика! Какие там сны! Ничего не приснится — вот и весь ответ! Если хоть что-нибудь приснилось бы, так все и мерли бы за милую душу, с превеликим удовольствием! А то — ничего! Абсолютный нуль, пусто-пусто, как в домино. В том-то вся и штука. Если б была какая-то неизвестность. Лопух будет расти. Вот и вся неизвестность. Но нет — нет. Не надо длинных рассуждений. Мысли превращают нас в трусов, а от долгих отлагательств вянет решимость, как цветок. Мне нужно сообразить, прежде всего, как обходиться с этими… друзьями, Паутовым (или татарином — все равно) и компанией… Может, обратить все в шутку? Посмеяться вместе, отнестись с юмором?.. Нет, это унизительно! Они унизили меня, а я буду им улыбаться, изображать, что ничего особенного не произошло? Нет, этому не бывать! Такого не прощают! И они сами знают это. Мы — враги, враги при любом раскладе, даже если согласимся забыть случившееся. Шутка зашла далеко, так порядочные люди не поступают… Я должен их наказать и наказать здорово, так, чтоб было неповадно впредь!.. Но как?.. Отчитать их, наорать, устроить скандал, сказать им все, что я о них думаю?.. Смешно, вот это действительно смешно! Они только повеселятся, с них это как с гуся вода… Или, может, накатать на них «телегу», докладную? Но как это все опишешь? Не поверят. Меня же еще и сочтут за сумасшедшего!.. Нет, похоже, что у меня, по-прежнему, лишь одна единственная тактика: ждать! Терпеливо ждать своего часа… А пока что? А пока — именно не подавать виду, будто о чем-то таком догадался, не выдавать ни в коем разе своей обиды, не менять с ними обращения… Так-так, правильно! Они считают меня сумасшедшим — пусть считают! Вернее, они хотят свести меня с ума, вот их план. Пусть! Так и будем себя вести! Подыграем им. Ничего лишнего, конечно, но чтоб и они вели себя по-прежнему! Пусть они раскроются дальше, обнаружат себя побольше! Они ведь уже немало раскрылись, едва только перешли к активным действиям. Еще неделю назад я даже не предполагал, что у моего дорогого Паутова столько доброжелателей. Давайте, друзья, старайтесь! А мы посмотрим… Хорошо смеется тот, кто смеется последним!.. Я ведь вас уже наколол, я вожу вас за нос, а не вы меня! То ли еще будет!.. Я вам покажу такую самодеятельность, что чертям станет тошно! У меня тоже способности!.. Я вам тоже поставлю пьеску!..

Остаток того дня никуда не выходил: не хотелось никого видеть. И на следующий день, девятнадцатого, ни к завтраку, ни к обеду, ни к ужину не ходил. После того завтрака, когда я сам себе дырой на берегу моря померещился среди мусора и костей, у меня и кусок-то в горло не шел. Не просто так она меня, видимо, муссом кормила! Сука! К середине дня, правда, проголодался, те неприятные симптомы вроде бы пропали, отыскал у себя в столе палочку сухой колбасы, сервелата (жена, умница, дала с собой, а я и забыл), этим и питался, — как в загранкомандировке. Запивал водой из-под крана.

Несколько раз ко мне стучались (дверь-то я запер), но я даже не спрашивал: кто? — кричал: «Я занят! Зайдите попозже!» А сам, врать не буду, все с ними же разговаривал. Мысленно, конечно. С каждым в отдельности и со всеми вместе — и по-хорошему, и по-плохому. Метался по комнате, как заключенный — от стены к стене. Прилягу на койку, тут же встану, и снова мерить шагами свою одиночку — четыре шага туда, четыре сюда! Днем, ночью, спал, не спал, — не помню. Только все думаю: а вдруг они и впрямь сумасшедшие?! Что тогда?! Это ведь страшно, могут и… убить?.. Нет, нет, быть этого не может… Их бы давно разоблачили…