У, баловень… Горит трава,когда он, разойдясь на славу,сшибает лбами дереваи мечет яблоки в канаву.Проймет до слёз, пойдёт навзрыди бесконечно озадачит —Бахчисараем или Качей —спохватится и одарит.Чтоб сад, оливы у ворот,сухие травы под навесом…Назначит день, укажет местои смуглым мальчиком придёт.Тогда уж лучше не перечить.И принимать. Кто знает днём,где он опомнится под вечери кем прикинется потом…По огородам, по задворкам,сверчком на розовом шестке,полубезумным стихотворцем,поднявшим мир на волоске.
«Чего он ждёт, святая простота…»
Чего он ждёт, святая простота,зачем он ночью ходит по проселку,зачем поверх лилового кустаглядит, как птица, пристально и долго?Он гол и светел, как февральский сад,он весь в огне, в жару, на солнцепёке,как будто чей-то промысел жестокийего тоской сжигает невпопад,не в силах отрешиться и забыть…Грохочет вал отпрянувшей судьбы,и ласточки, изогнутые громом,уже кричат и кружатся над домом.А молодость, как крымская дорогасреди полыни и сухого дрока,прохладны горы, море далеко,и кажется – совсем ещё немного —прольются мёд, вино и молоко,над желтой степью встанет царский город,тяжёлый парус вздрогнет над Босфороми поплывёт, над бездной накреняясь,и молодости чёрная напастьпогонит нас дорогой роковойза белой одиссеевой кормой.Большое солнце блещет на весле,попутный ветер обрывает снасти,и ночью прижимают нас к землепочти кровосмесительные страсти.
«Время твоё отошло и ждёт…»
Время твоё отошло и ждёт.Имя иссякло и опустело…В низкой ограде трава растет —это восходит душа из тела.Вольноотпущеннице судьбы,райской страдалице и жилице,как ей не терпится воплотитьсяв розовый камень, траву и птицу,только бы к дому поближе быть.Только б стереть роковой пределкраткой, бездумной и нежной плоти…Долго и горько из наших телосиротевшая боль уходит.И, не умея оставить нас,вдруг обступает апрельским садоми расцветает легко и рядом,вытянув розы до самых глаз.
«Пристань и город у тёмной воды…»
Пристань и город у тёмной воды.Морок сиреней полночных.Как мне добраться до этой беды?– Катером, – скажут, – короче…Катером, катером, с белой толпой,вдоль берегов окаянных,дальше души моей полуживой,шёлковой, злой, бездыханной,дальше моих неспасающих строк…Море внизу и в тумане,камни стареют, мелеет песок,сохнет трава в Инкермане.Справа и слева над узкой тропойкруглые, частые луны…О, не вчера ли мы были с тобойединолики и юны?..
«Сохнет на камне соль…»
Сохнет на камне соль.Море о берег бьёт.В сердце такая боль,будто уходит флот.Парусный, молодой,яростный, как тоска,выпростав над водойбелые облака.Просто глядеть впередс легкого корабля.Он – ещё весь полет,мы – уже все земля.Нами уже стократвычерпаны до днасуть и цена утрат.Только теперь догналюный несмертный грех —все мы в урочный часнедолюбили тех,что провожали нас.
«Гордости последняя твердыня…»
Гордости последняя твердыня,времени простое торжество.– Помнишь, как мы были молодыми?– Я ещё не помню ничего.Я ещё живу твоей победой,августейшим месяцем, теплом,скоротечной сладостью побега,звёздами под самым потолком,утренним сиянием колодца,грозной правдой слова твоего.– Знаешь, как всё это отзовется?– Я ещё не знаю ничего.Просто я иду в ночной пустынеи уже не вижу с высоты,как цветут в оставленной долинечёрные и белые цветы.
«До самого синего моря…»
До самого синего морябольшая дорога ведёт.Сухой терпеливый цикорийдо самого снега цветёт.И столько любви и согласьяв обычном осеннем труде,что сердце не вынесет счастьяи тайно склонится к бедев наивном древесном расчёте,где после зимы столбовой,послушная долгой природе,беда обернётся весной,зелёным добром обернётсякогда-то в положенный срок.Не зря же кругом остаетсятак много травы и дорог,теченье гудков пароходныхи в пыльных, широких кустах —движение птиц перелётных,зимующих в этих местах.
«Звёздный гонец опоздал…»
Звёздный гонец опоздал.Тихая почта земная,верную службу справляя,штопает этот провал.Осень. Сквозной неуют.Ветер разносит планету.Как погорельцы, по светубедные письма идут.Тянутся, тают во тьмептицы мои одиночки,вроде поправки к зимеили последней отсрочки.
Прощание с Севастополем
Конец сезона. Первое ненастье.Испарина на гулких площадях.Предчувствием ненужного несчастьясжимает горло. Сохнет на губахгустая соль несказанного слова…Как будто поезда и кораблиотпрянули от сердца и землии обнажили берег и основу.И белый город, сбывшийся во мне,гудел, как время, свыше и извне,стекал к воде и поднимался в гору,жестоко обступал со всех сторон,как высший суд и как земной закон,и был, как жизнь и как могила, впору.Упало небо тесного вокзала.Бегучий свет разлучного огняпылал на рельсах. И судьба кричалавокруг меня и впереди меня.
«Лес был слепой, капельный…»
Лес был слепой, капельный,в утре, в росе, в дожде…Леший ходил похмельный,с блёстками в бороде.Леший стоял усталыйвозле больших стволов,лешему было малосытных лесных хлебов.Как он хотел в долину,где, позабыв о нём,женщина гнула спинунад голубым бельём.Леший боялся шума,всхлипывал, как птенец.Тихо стоял и думал —вышла бы наконец!Лучше бы за грибами,тропочкой, за холмы…Встретиться бы глазами,помнить бы до зимы.
«Редкие троллейбусы скрипят…»
Редкие троллейбусы скрипят,топчутся у красного огня.Десять остановок до тебя.Десять остановок до меня.Город начинается, как лес,город поднимает до небеспесню коммунального гнезда —мы её не слышим никогда.Яростная, гулкая тоскакружит снегопад и листопад…Песня соловьиная сладка —соловей ни в чём не виноват.В каменном орешнике живём,песни одинокие поём,маемся у леса на виду,горла запрокинув в темноту.Я ещё маленько потерплю,пятачок заветный накоплю…Помолчу у песни на краю, —проезжай – я мимо постою…