Чтение онлайн

Сейчас я понимаю, почему так дико орала. Ребенок в утробе хорошо чувствует все эмоции матери, и из-за того, что я была нежеланной, это проявилось в яростном нежелании выходить на свет. К тому же козье молоко настолько специфическое и жирное, что грудному ребенку совсем не подходит. Ирония судьбы: я родилась в год Козы, но не переношу даже запах молока этого животного.

В общем, еще с младенчества мама относилась ко мне с пренебрежением. Думаю, если бы со мной что-нибудь случилось, она бы не особо жалела и уж тем более плакала.

Помню, как в восемнадцать лет я спросила у папы:

– Пап, а я на самом деле была плаксивой и не давала никому покоя?

– Нет, конечно, – ответил отец с теплой улыбкой. – Ты плакала, пока не стала сосать грудь, а после ты была само спокойствие.

А потом рассказал, что лежа на пеленальном столе, могла описаться, но никому не было до меня дела. Отец был на работе, кроме матери, никто не мог меня перепеленать, но ей было не до меня. Она занималась всем, чем угодно, кроме грудной дочки.

С четырех лет мама убедила меня в том, что бабушка умерла потому, что я громко плакала, и та не выдержала моего крика. С этими мыслями я прожила до двадцати пяти лет. Однажды я набралась храбрости и спросила у тети:

– Тетя Мария, на самом ли деле бабушка умерла от моего плача и крика?

Мария пришла в ужас.

– Ты что? Не думай даже так! Ты плакала до месяца, потому что у тебя болел живот от молока. Наша мама при жизни тебя не видела, она вообще жила в другом городе и очень сильно болела.

Я рассказала про то, что говорила мне мама, и тетя Мария искренне сожалела и плакала. Ей было стыдно за сестру.

– Когда-нибудь ты узнаешь все о своей матери, – сказала она, когда более или менее успокоилась. Она сказала это вскользь, негромко, но фраза отложилась в памяти.

В пять лет мы ездили в город, где жила и была похоронена бабушка. Добирались очень долго на нескольких автобусах по жаре. Утром мы были в той самой деревне, успев на поминки. Это было мое первое знакомство с деревней. Было много людей, все суетились, на улицах варили много еды. Я начала чесаться, и мне становилось все тяжелее дышать. Я подошла к маме, но она отмахнулась. Отец был чем-то занят. К вечеру мне стало совсем невыносимо, я уже не дышала, а хрипела. Я плакала молча, стараясь не привлекать внимания. Я лежала на скамейке, мучаясь и пытаясь вздохнуть больше воздуха, но по-прежнему была никому не нужна.

Подошла Мария и взяла меня на руки. Температуры не было, я только свистела при каждом вдохе. Все вернулись с кладбища, отец увидел меня на руках у тети и запаниковал. Он подбежал и испуганно спросил, что случилось. В деревне и врачей толком нет, нашли ветеринара. Тот посмотрел меня и сказал, что надо срочно увозить меня, иначе я могу умереть еще до наступления утра.

– Ой, да пройдет все, ничего страшного, – безразлично сказала мама, положив в рот какую-то закуску, и вернулась к гостям.

В город меня повезла тетя Мария. Всю дорогу мы тряслись в каком-то транспорте, я не помню, как дожила до следующего дня, потому что была в полуобморочном состоянии. Почему-то в больницу мы не поехали, а зашли к бабушке со стороны отца. Я поспала, но все еще свистела при дыхании, хотя и чувствовала заметное облегчение. Оказалось, у меня произошёл анафилактический шок, все могло закончиться моей смертью.

Однажды со мной произошел случай. Это случилось летом перед 1 сентября. Каждое воскресенье мои папа и брат ходили в баню. Проснувшись утром, мама отправила меня в магазин за хлебом. Это по одной дороге, что и поход в баню. Я надела сарафан и шлепки на босую ногу и выбежала во двор. Было безлюдно, только дворовая собака Чапа, которую я позвала за собой. Дорога петляла между школой и садиком мамы, затем три пятиэтажных дома и как раз в последнем доме располагался хлебный магазин. Пройдя расстояние до школы, уже возле первого дома ко мне подошел мужчина и остановил.

– Девочка, здравствуй! Ты знаешь, твой папа просил мне передать тебе видеокассету.

– Но мой папа только что с братом проходил по этой дороге в баню, почему вы ему не отдали? – спросила я.

– Они шли в баню и сказали, что ты будешь проходить и надо передать тебе. Пошли, я живу в этом доме на пятом этаже, он указал на следующий дом перед магазином.

Чапа начала немного рычать. Мой мозг работал на полную мощность, я не понимала, что происходит. В голове проносились мысли – «мой отец никогда бы так не сделал», «почему так происходит», «откуда он такой». Я приняла решение и выдала:

– Хорошо, я пойду с вами и возьму видеокассету, только для начала я схожу и куплю хлеба.

– Нет, за хлебом ты сходишь после, – настаивал незнакомец.

– Вы же понимаете, что если я пойду с кассетой в магазин, ее могут отобрать. Я только лишь куплю хлеба, чтоб с кассетой не идти.

Незнакомец все сильнее закипал и переставал мне нравиться.

– Ну, хотите, пойдемте в магазин вместе?

Он молчал и думал, держа меня за плечо.

– Хорошо! Купи хлеб, а я тебя подожду.

Я шла, у меня тряслись коленки, но я старалась идти также медленно и спокойно, и слышала стук своего сердца в ушах. Зайдя в магазин, я видела пару женщин, которые ходили в зале, продавщица уткнулась в какой-то женский журнал. Я не оглядывалась и не смотрела по сторонам. Я протянула бумажную купюру продавщице и смотрела в ее глаза в надежде, что она поймет и произойдет какое-то чудо. Но она бросила мелочь в мою ладошку и поставила буханку хлеба на прилавок. Я положила хлеб в пакет и вздохнула.

Напротив отдела с хлебом был отдел напитков и сладостей. Подойдя, я протянула 10 копеек на стакан томатного сока. Пока пила, я думала. Мне пришла лишь одна мысль: можно убежать с другой стороны магазина через дворы. Я залпом выпила сок, сняла свои шлепки, прижала к себе булку хлеба, вышла на улицу, набрала полную грудь воздуха и помчалась. Господи, как же я боялась, но бежала, не чувствуя ног. В тоннеле я увидела мужчину, но он был выше того, от кого я сбежала. При выходе из тоннеля уже виднелся тот двор, в котором ждал меня тот дядька. Но я не бежала, а летела босиком, стаптывая ноги чуть ли не в кровь. Я добежала до дома так быстро, что меня вырвало возле подъезда. Я забежала на 4 этаж и стучала в дверь, что есть силы. Мама открыла с недоумением.

– Что так быстро? – резко спросила она.

– Мама! – выдохнула я громко, задыхаясь от эмоций и перехватившего дыхания. – Ко мне подошел дядька и позвал в свой дом за кассетой для папы.

– Какая кассета? Ничего такого папа не говорил. Ладно, иди, умойся, придет отец, расскажешь ему.

Меня трясло, я зашла в ванную, по-прежнему борясь со страхом. Как жить дальше? Как ходить в магазин? Как я пойду на танцы? Слезы текли ручьем.

Пришел папа, как всегда он был в хорошем настроении. Мама ему все рассказала. Папа был в шоке. Вызвали милицию, повезли меня показать, где это было, мне было дико страшно, мне казалось, этот дядька смотрит на меня из-за дерева. Даже сейчас я пишу, и у меня дрожь по коже. Конечно, мы никого не нашли. Я сидела дома, наверное, неделю. Никаких разговоров родители не проводили. Я стала плохо спать, ночью мне стал сниться один и тот же сон: какие-то линии разных цветов, школьный уличный стадион и я одна, и эти линии то сходятся, то расходятся, что-то похожее на линии, как сигнализация в музеях. Я кричала от сужения этих линий, но мне хотелось всегда досмотреть сон, но не получалось.