Чтение онлайн

Приехал Виктор Васильевич из села Конево, у него нет обеих ног, он на такой маленькой тележке. Работал водителем-дальнобойщиком, тромбофлебит, ампутировали ноги. Он в силу обстоятельств остался без жилья. Мы созвонились с мэром Невьянска, договорились, что ему опустевший ветхий дом в Быньгах дадут, а наши парни его отремонтируют. Он выкатился из кабинета, а там лестница. Я вышел его провожать, тут подошли к нему люди, попытались взять его под мышки и помочь. Он подкатился к лестнице и очень спокойно сказал: «Спасибо, я сам справлюсь». И видно, что для него это принципиально. Именно поэтому мне нравится ему помогать.

Тяжелая ситуация. Вдова пришла с двумя детьми. Муж погиб на производстве на трансформаторном заводе, погиб страшной смертью: барокамера захлопнулась. А поскольку было сокращение, то там, где работают вдвоем, он работал один. Пока еще он был в сознании, бил изнутри в стекло, но его никто не слышал. Ей, оставшейся с двумя детьми, не предложили ни помощи, ни компенсации. Мало того, очень странно повело себя следствие, а судья, умная, говорит: «Ну что вы рыдаете, вы представьте, что он у вас на войне погиб». Тут зашел известный адвокат Сергей Колосовский, и я ему говорю: «Помоги, здесь откровенная несправедливость».

Пришел совсем седой человек, веселый и несгибаемый. Михаил Викторович Фильдштейн. Удивительный человек, еврей из Одессы, музыкант. Семнадцатилетним после школы попал на фронт. Начал войну «сигналистом», дал сигнал тревоги на трубе двадцать второго июня в четыре часа тридцать минут. Потом был санитаром, бежал под огнем на передовую, тащил патроны, обратно – вытаскивал раненых. Так и бегал туда с патронами, обратно с ранеными. Под Киевом попал в окружение, взяли в плен. У него как у еврея шансов не было вообще. Сумел убежать. Долго скрывался, под Таганрогом украл катер, переправился через Азов к своим. Семья его вся погибла. И в последний день войны, когда уже прозвучало «От советского информбюро!..», он проиграл сигнал на трубе. И говорит: «Вот так вот, начал войну сигналистом и закончил сигналистом».

Зачем пришел? Да живет на 8 Марта в доме, который был построен в тысяча девятьсот четырнадцатом году и с тех по ни разу не ремонтировался – все-таки раньше лучше строили.

В августе две тысячи тринадцатого ему исполнилось девяносто лет. Отмечали в ресторане Центральный, в народе Централка, в компании нескольких его друзей – старых фронтовиков. Я зашел поздравить, а они сидят все в орденах и медалях, воевавшие, с орлиными носами как один, седые все. Вот уж кого люблю!

Он говорит:

– Ты заходи тринадцатого в Централку, у моей жены юбилей, ей восемьдесят пять исполняется, она обрадуется.

Я ему:

– О, так жена-то молодая еще!

А он подбоченился и говорит:

– Конечно, а зачем нам старушки?

И вот сидим мы с дядей Мишей, несколько часов глаза в глаза разговариваем.

– Женя, я же не геройский. Вот друг у меня был – он три танка подбил. А я нет. В меня стреляли, конечно, минометным огнем накрывало, под бомбежки попадал. Был полковым трубачом, сигналистом. Стояли под Киевом. Двадцать второго июня полпятого тревогу протрубил и общий сбор. А потом все, дудки. В обоз сдали и пошли на запад. Шли по двадцать часов в сутки. А фронт навстречу катился. Отступали, я санитаром был. Тащу на передовую ящики с патронами, оттуда раненых вытаскиваю. Закрепились на правом берегу Днепра. Сколько-то стояли. Наши бегали, у немцев убитых фляжки со шнапсом срезали. И планшетки с письмами и фотографиями забирали. Читали все, как из другого мира. А потом котел. Команда отступать пришла поздно. Шли мы по Крещатику в порядке. Отступали по мостам колоннами. А за мосты вышли и разбрелись. Ни начальников, никого. Толпа. Иду, куда все.

– А оружие-то было?

Он говорит:

– Винтовка Мосина. Через спину наискосок, чтобы не мешалась. Немцы изгалялись. Бросали пустые продырявленные бочки. Воет страшно, когда летит. Из ракетниц по нам стреляли. Мы не понимали, куда шли. Командиров не было. Было так, что рассказывать об этом прилюдно неприлично. Срывали все знаки отличия. Закопал комсомольский билет. Место до сих пор помню.

Попал в страшный Дарницкий лагерь, где заморили голодом и расстреляли тысячи пленных красноармейцев. Сумел бежать. С другими красноармейцами скрывался на острове. Чуть не погиб от голода. Прошел через всю Украину. Зимой сорок второго вышел к Таганрогу. Скрывался. Угнал у немцев катер. Переплыл на Кубань. Шел до Кропоткина и там – через линию фронта. Прошел все проверки, попал под Матвеев курган и заново начал воевать.

Все время разговор сбивался на еду.

– На Украине легче было. В Таганроге-то совсем голодно.

Я спрашиваю:

– А что на Украине?

– Ну, – говорит, – кукуруза была, ее, правда, много не съешь. Сахарную свеклу копал, но ее тоже много не съешь даже с голодухи.

– А как выжил-то?

– Украинцы. В любую хату пускали и в каждой кормили. Просто не в каждой хате было чем кормить. Все равно помогали. И не выдал никто ни разу. Как своего принимали, у них в каждой семье кто-то в Красной армии служил.

Сидит передо мной девчонка, Светой зовут. Я бы, говорит, не пришла, но уже просто край. И действительно. Шестеро детей, старшему двенадцать, беременна седьмым. Сама с Эльмаша. Поскольку жилья нет, уехали все вместе к родственникам мужа в Башкирию.

Там им дали пожить в маленьком домике. Работы там нет, зато за жилье ничего не платят. Муж нормальный парняга, воевавший. Живут дружно, оба непьющие, старшие дети помогают. Огород есть, курицы, кролики, денег только нет. Зато есть машина, ВАЗ 2109 называется, ровесница перестройки. Вижу, что надо помогать, и люди эти достойны того, чтобы им помогали, но возможностей нет никаких, и ресурса не хватает. Договорился, что ее примет один серьезный руководитель. Она поехала к нему на прием, он выслушал ее и сказал: «Все понимаю, но помочь не могу». Она заплакала и говорит: «Вы только богатым помогаете». И вот вернулась к нам. Четыре часа сидела в кабинете на диванчике, и мы перебирали все варианты и искали хоть какую-то зацепку, чтобы появилась возможность получить жилье. В конце концов Мария Николаевна придумала один ход, и мы его тут же сделали, и, возможно, через пару лет что-то получится. Но пока имеем следующее: обычные русские люди, шестеро детей, ждут седьмого, жилья нет (так бывает), из-за этого нет работы (так тоже бывает). Эти люди умеют выживать, умеют сопротивляться обстоятельствам, но им очень непросто. Государство им помочь не может.

Посмотрите стихотворение, которое передала Светлана Шабалина.

Надеюсь, этот текст прочитают многие достойные люди. И захотят помочь. Мы можем просто скинуться и купить небольшой дом под Екатеринбургом с участком. Света не боится вести хозяйство, муж у нее неленивый, и дети старшие горазды помогать.

PS. Вы не поверите, но у нас все получилось.

Девчонка пришла, вся в красивых татуировках, беременна, на девятом месяце. Работала в Москве, официально. Собралась в декрет, хозяин разозлился. Чтобы не платить декретные, написал на нее заявление, что она у него что-то украла. Вы будете смеяться, но это самый распространенный стандартный случай. Чтобы не платить декретные, мужики, хозяева предприятий, пишут на баб заявление и обвиняют их в кражах и растратах. За последние годы ситуаций пять таких решили. Мало того, некоторые умудряются получить с государства декретные и не отдавать. Поскольку дело было в Москве, позвонил в Госдуму, договорился, один серьезный депутат возьмется. Девочка получит свое точно.

Читаю в карточке: ветеран труда, труженик тыла, жертва политических репрессий, инвалид второй группы. В графе «адрес»: без определенного места жительства. Бедная женщина, самой далеко за восемьдесят, деда расстреляли, отца посадили, мать умерла, детдом, спецпоселения – всего насмотрелась. Сама пробивалась, закончила УПИ, сорок лет преподавала инженерную графику. Все было нормально, все уважали, заработала трехкомнатную квартиру в Банковском переулке. Это самый центр города.