Чтение онлайн

Наверное, именно поэтому я совершенно не удивилась, когда воцарившуюся тишину разбил его хохот.

— Так я был прав, — выдохнул Гэбриэл сквозь смех. — Всё-таки тёмный принц.

От удивления — смысл его последней фразы остался для меня совершенно неясен — я всё же подняла голову, встретив его взгляд.

В ночи мне трудно было рассмотреть выражение его глаз, но выражение его лица заставило меня нервно сглотнуть.

— Видите ли, — продолжил Гэбриэл, и в голосе его ещё плескались отзвуки холодного смеха, — я всё гадал, с чего прелестное создание вроде вас так заинтересовалось потрёпанной личностью вроде меня. Поскольку моя внешняя и внутренняя привлекательность в ваших глазах представлялась мне весьма сомнительной, я искал причины в ином. И, как теперь выяснилось, не прогадал. Не знаю уж, что заставляет юных дев видеть притягательность в зле и грезить об обаятельных демонах, однако за свою жизнь я сталкивался с этим не раз. — Даже в темноте я увидела, как презрительно дёрнулся уголок его рта. — Что ж, поздравляю. Вы превзошли все мои ожидания. Я полагал, вы считаете меня кем-то вроде мистера Рочестера, а сами жаждете стать великим сыщиком, раскрыв, куда именно я припрятал свою сумасшедшую супругу, но оборотень?.. — Он лениво сомкнул ладони в хлопке — раз, другой, третий, одаривая меня саркастичными аплодисментами. — Браво.

Я хотела возразить, хотела сказать, что всё совершенно не так, но слова отчего-то отказались идти на язык. Да и было ли всё в действительности совершенно не так? Вызвал бы новый сосед у меня такой интерес, не придумай я самой себе страшную сказку про оборотня, героиней которой мне так хотелось оказаться?..

— Значит, хотите знать правду. — Шагнув вперёд, Гэбриэл упёр руку в стену рядом с моим лицом. — Извольте. Вот история моей жизни, которую вы так жаждали услышать. — Его прищур обжёг меня холодом. — Желторотым юнцом я сбежал на войну. Мне посчастливилось увидеть победу при Ватерлоо и вернуться, отделавшись парой царапин, но продолжать военную карьеру я не пожелал. Вместо этого я решил стать Инквизитором. Мой достопочтенный отец был банкиром, и он с одобрением отнёсся к моему выбору, оплатив моё обучение. По его смерти семейное дело унаследовал мой старший брат, но мне досталась половина состояния… сумма весьма и весьма приличная. Финансовое благополучие в итоге позволило мне добиться руки прелестной девы из семьи обедневших аристократов, завоевавшей моё сердце. — Ядовитая ирония, с которой он говорил об этом, мало вязалась с его словами. — Предоставив моей дражайшей супруге возможность вволю тратить мои деньги и блистать в обществе, сколько её душеньке угодно, сам я вынужден был коротать дни, а порой и ночи на службе. Впрочем, не сказать, чтобы меня это огорчало: светские сборища всегда казались мне пустыми болотами ханжества и лицемерия, и куда больше меня радовали наши уединённые вечера дома, куда я всегда так спешил. Специфичные радости супружеской жизни случались между нами куда реже, чем мне бы хотелось, но я уважал желания жены и не придавал особого значения тому, что желание разделить со мною ложе возникает у неё до прискорбного нечасто. В конце концов, нежной возвышенной леди действительно должно претить это низменное занятие, а мне была противна сама мысль расценивать жену как средство продолжения рода и удовлетворения своих плотских потребностей. Главное в браке — дружба и близость душ, думал я и был абсолютно уверен, что с этим-то у нас всё в полном порядке. — Последние слова сопроводил бесконечно горький смешок, мигом остудивший мои щёки, смущённо запылавшие от его речей. — Карьера моя складывалась, супруга, несмотря на редкость наших попыток обзавестись наследником, всё же обрадовала меня вестью о скором рождении маленького Форбидена, и я считал себя счастливейшим человеком… когда добрые люди вдруг раскрыли мне глаза, что на моей голове давно уже выросла пара прекрасных развесистых рогов, а мой будущий наследник вполне может оказаться не моим.

Гэбриэл замолчал, не то переводя дыхание, не то поглощённый воспоминаниями; и, вспомнив свои давние догадки по этому поводу, я вместо изумления ощутила удовлетворение.

Не зря всё же я тогда акцентировала внимание на его речах об измене…

— Я долго отказывался в это верить, — наконец продолжил он. — Но в конце концов провёл маленькое расследование, благо с моими профессиональными навыками это не составило особого труда. Увы, выяснилось, что доброжелатели были правы. Более того, в действительности моя жена терпеть меня не могла, не уставая тайком жаловаться любовнику и подругам на супруга-мужлана. Я, видите ли, посвящал работе больше времени, чем ей, осчастливившей мой дом своим великосветским присутствием, — а это оскорбляло её тонкую натуру даже при том обстоятельстве, что моей женой она стала исключительно ради моего толстого кошелька. Окрутить дурака вроде меня ей не составило труда, как и обманывать после, создавая иллюзию счастливого брака… благо для счастья мне, чудаку, требовалась не постель, в которой я был ей глубоко противен, а разговоры, совместные выходы в театр и прочая вполне терпимая чепуха. И пусть моя работа давала ей возможность коротать дни и ночи с тем, кто ей действительно мил, моя расстановка приоритетов возмущала её, утверждая в мысли, что не стоило и пытаться проникнуться ко мне нежными чувствами. Впрочем, чего ещё можно было ожидать от презренного буржуа, представителя и выходца из среднего класса. — Он усмехнулся. — Забавно. Я, всегда считавший, что вижу людей насквозь, и успешно подтверждавший это на службе, был так слеп в собственном доме.

Моё удовлетворение сменила горькая жалость, но я не выказала её ни словом, ни жестом, ни взглядом. Гэбриэл Форбиден был не из тех людей, которым нравилось, когда их жалели.

Да… душа дамы с портрета явно уступала красотой её лицу.

— Когда я выяснил всё это, супруга моя была уже на последнем месяце беременности, и тревожить её отповедью в столь деликатном положении я не стал. Я размышлял о том, что же теперь мне делать и с ней, и с этим ребёнком, молча. Но боги любят злые шутки, и они избавили меня от необходимости находить ответ. — Он прикрыл глаза. — Тогда мы расследовали дело одного человека… очень влиятельного, очень опасного. И не отступали, хотя все вокруг твердили, как сильно мы рискуем. В конце концов нам стали открыто угрожать. Пытались ударить по нам самим, но Инквизиторов нелегко застать врасплох. Следом пригрозили ударить по нашим семьям. Другие призадумались, но я был молод и настолько глуп, что мнил: я справлюсь с чем и кем угодно. Этот выродок может говорить всё, что хочет, но я засажу и его, и всю его шайку за решётку раньше, чем он осмелится привести свои угрозы в действие… так я считал. — Он снова помолчал, и губы его — даже спустя все эти годы — исказила страшная кривая улыбка. — Мне весьма убедительно доказали мою неправоту.

Пауза, воцарившаяся следом за этими словами, была такой долгой, что я не выдержала.

— Её убили? — едва слышно выдохнула я, ужасаясь тому, что говорю. — И ребёнка?

— Десять ножевых ранений. Пять из них — в живот. До родов оставались считанные дни. — Он говорил так сухо и бесстрастно, будто просто цитировал один из отчётов следователей по делу. — Я в то время был в штаб-квартире нашего отдела. Убийцы пробрались прямо в дом, взломав магическую защиту. Хотели подставить меня на благодатной почве: обезумевший от ревности муж-рогоносец нанял убийц. Не вышло. И пусть мои коллеги после этого действительно отступились, но я… та сволочь выбрала меня, самого молодого, в качестве предостережения остальным. Думал, я сломаюсь, а даже если продолжу копать под него, расправиться со мной, получившим такой удар, не составит труда. Он ошибся. Я пошёл по его следу до конца, жаждая крови, как бешеный пёс, и месть стала для меня всем. Месть за ту, что всегда мне лгала и никогда не любила, и за ребёнка, который почти наверняка не был моим… зачем? Я сам не знал. Но я добрался до врагов раньше, чем они до меня. И тот, кто стоял за смертью моей семьи, в итоге отправился на виселицу, а я получил несказанное наслаждение, наблюдая за его предсмертной агонией. — Резко отпрянув, Гэбриэл отвернулся, чтобы неторопливо зашагать по каменной дорожке: туда-сюда, до дверей крипты и обратно, при развороте взметывая полами сюртука. — Придя к выводу, что семейного счастья мне обрести не суждено, я решил посвятить свою жизнь работе, и ей одной. Я находил плюс в том, что теперь меня ничто не сдерживает. Отныне не было никого, кому могли бы навредить мои действия, и я мог заходить так далеко, как считал нужным, рискуя исключительно собственной шкурой. Но чем выше я поднимался по карьерной лестнице, тем чаще слышал предложения, от которых мало кто смог бы отказаться. Я отказывался. Я раскрывал все дела, которые попадали мне в руки. Сколько скелетов я вытащил из шкафов добропорядочных джентльменов, сколько сора вымел из-под ковров достопочтенных леди, сколько грехов отыскал за душами их избалованных детишек… Я сажал и вешал богатых и знатных ублюдков наравне с ублюдками нищими, и мне не было дела до титулов. В итоге немало влиятельных персон затаило на меня зуб, и меня признали крайне… неудобным человеком. Тогда предложения закончились, зато начались провокации, вызывавшие у меня только смех. Впрочем, в конце концов мне подбросили парочку запрещённых тёмных артефактов, ранее похищенных из хранилища Инквизиции, к которому я имел доступ. Продавший их на чёрном рынке получил бы сотни тысяч. Хотя подставляли меня почти филигранно, суд меня оправдал; однако истинного зодчего так и не нашли, и пошёл слух, что я просто сумел выйти сухим из воды благодаря своим блестящим профессиональным навыкам. Имя моё было опорочено, и вскоре меня отправили в отставку. После этого окружающие окончательно уверились в том, что в действительности я виновен. Даже немногие друзья отвернулись от меня, решив, что Инквизиция просто не захотела публично марать имя одного из лучших своих слуг, пороча тем самым всю организацию, а предпочла замять дело и избавиться от паршивой овцы тихо. Тогда-то, уже во второй раз лишённый того, что составляло цель и смысл моей жизни, я и решил, что негоже оставлять моё наказание без преступления. Я пошёл против закона, который ранее так яростно защищал и который так весело надо мной посмеялся, и занялся почти тем же, в чём меня обвинили. Контрабандой. — Развернувшись в очередной раз, он с каким-то ожесточением вдавил каблуки в камень дорожки. — Пожалуй, не буду оскорблять ваши невинные ушки перечислением того, чем я занимался следующие годы помимо неё. Сам порой удивляюсь, как меня миновала участь подцепить срамную болезнь или скончаться в грязном притоне, где я не раз коротал ночи в объятиях очередной шлюхи, будучи смертельно пьяным от абсента и кокаина, — но она меня миновала. Ни арестовать меня, ни предъявить мне сколько-нибудь серьёзные обвинения наша доблестная стража не могла, ведь когда я действительно вознамерился преступить закон, я никому не позволил бы себя поймать. Я способствовал тому, чтобы обо мне распускали абсолютно правдивые слухи, и смеялся, наблюдая за беспомощностью тех, кому полагалось меня остановить. В конце концов я сделался неприлично богат, моя жажда мести мирозданию и властям удовлетворилась сполна, а распутная и преступная жизнь успела смертельно мне надоесть. В итоге я решил отойти от дел и обзавестись тихим гнёздышком в тихом местечке, удалившись на покой подальше от суетной столицы…

— И купили Хепберн-парк, — прошептала я, подводя его историю к точке.

Я поняла не всё из того, что он говорил. К примеру, что за болезнь он подразумевал под «срамной». Но переспрашивать, что имелось в виду, желания не возникло.

— Да. Я купил Хепберн-парк. Впрочем, как выяснилось, место это не столь тихо, безмятежно и пасторально, каким я себе его представлял. — Наконец остановившись прямо напротив меня, Гэбриэл склонил голову набок. — Ну как, удовлетворил я ваше любопытство? Рассказал вам достаточно, чтобы за своими фантазиями об инфернальном тёмном принце вы наконец разглядели обычного потасканного смертного? Довольно, чтобы отбить у вас всякое желание в дальнейшем искать моего общества?

Я разомкнула губы, снова пытаясь сказать, что всё совсем не так… но ком в горле, вызванный болью за него, пережившего все эти удары судьбы, и стыдом за себя, домыслившей про него всю эту чушь, помешал мне сделать это.

Лицо его вдруг сделалось непроницаемым.

Конечно, он истолковал моё молчание по-своему.

— Я… я не…

Я сумела выдавить только это, прежде чем голос дал осечку, а навернувшиеся вдруг слёзы вынудили меня опустить голову.

Конечно, это он тоже истолковал по-своему.

— Ваша сказочка про злого волка и его жертву была хороша, не спорю. Но, полагаю, теперь нам обоим пришла пора с нею попрощаться. — Гэбриэл отвесил мне издевательский поклон. — Добро пожаловать в реальный мир, мисс Лочестер.

В последний раз отвернувшись, он стремительно направился прочь, к выходу с храмовой земли. Я потянулась за ним, протянула руку, чтобы схватить его, остановить, удержать; но он уже скрылся в тумане, а я осталась стоять в темноте, глядя ему вслед.

И, глотая влажную соль с губ, думала лишь об одном.

Какая же я была глупая.

На следующий день проснулась я поздно. Так поздно, что окутанное облачной дымкой солнце уже клонилось к закату.

Всё, случившееся после нашего возвращения из храма в дом Элизабет, помнилось мне урывками: и лекарь, хлопочущий над Лиззи, и Гринхаузы, благодарно охающие вокруг Гэбриэла, и мистер Хэтчер, устроивший и хозяину Хепберн-парка, и нам с Рэйчел допрос с пристрастием. Когда же ему были продемонстрированы останки Элиота и его несчастной жертвы, покоившиеся в крипте, и история с нападением вампира прояснилась сполна, а жизнь Элизабет гарантированно оказалась вне опасности, мистер Хэтчер лично сопроводил нас с Рэйчел до Грейфилда.

Я предпочла бы забыть о том, как гневно взирал на нас разбуженный отец и кричала проснувшаяся матушка. Это она ещё сдерживалась, помня, что распекает не только родную дочь.

Я была уверена, что этой безумной ночью не засну вовсе, но ошиблась. Стоило мне оказаться в спальне, в которой меня пригрозили запереть до самого дня грядущей свадьбы, и коснуться головой подушки, как меня моментально сморило, и не осталось времени ни на раздумья, ни на стыд. Зато теперь, когда я, пробудившись, села в постели, обняв руками колени, всё это нахлынуло сполна.

Гэбриэл. Сколько же ему пришлось вынести, и так несправедливо! Я могла лишь восхищаться его силой духа, тем, что он не сломался, что нашёл в себе силы жить дальше, несмотря на всё пережитое. Но теперь он уверен, что я просто маленькая дурочка и фантазёрка… и, по правде говоря, такова я и есть.

Какая из меня пара ему, так много видевшему, так много пережившему? Он разочарован во мне и, верно, больше не захочет меня видеть, не сможет говорить со мной и уважать меня, как раньше, не…

Мне снова захотелось плакать, но из прострации меня вывело появление Нэнси.