Чтение онлайн

— Засыпай, — говорю я Малкольму. — Я знаю, ты боишься. Но тебя никто не тронет. Я не дам.

Он — враг, я это знаю точно. Но душа твердит иначе. Нити дорог сильнее, чем голос разума. Мое сердце слишком долго тосковало по заботе. Вик не в счет: я берегу его словно по умолчанию, не сильно задумываясь, что я делаю и зачем. Эта любовь — привычка, данность, истина. Росс пробудил во мне человека, а не сефарда. Заставил вспомнить, что это — забота. И, когда от меня останутся дым и пепел, я не знаю, что расскажут обо мне.

Я хочу, чтобы кто-то сказал: человек.

Спит Малкольм просто беспробудным сном: во сне с ним можно делать все, что угодно. Я снимаю повязку с плеча, аккуратно разгибаю ему руку и обтираю ее холодной водой. Считаю на запястье пульс: сразу после травмы он там не просчитывался, потому что был поврежден нерв. Сейчас же дело обстоит немного лучше. Я снова бинтую плечо и против своей же воли смотрю на след от кольца на другой руке. Женщина, которую он любил — кто она? Или кем она была? Почему-то мне кажется, что она не погибла — они, наверно, просто разошлись. Потому что если бы ее не было в живых, вряд ли Малкольм снял бы кольцо — оно служило бы памятью о жене. А дети? Интересно, есть у него дети? Что-то снова подсказывает, что да. Потому что так обращаться с моим братцем может только тот, кто сам был отцом.

Такие мысли помогают отвлечься. Я больше не думаю ни о голоде, ни о Крессе, ни о грозящей нам опасности. Время тянется слишком долго: я понимаю, что скоро рассвет. Я лежу рядом с Малкольмом и слушаю ночь. Ночь и ветер. Дым и пепел. Все горит за окнами, все горит внутри. Почему так больно разбивать столетний лед, иссушенную землю, осевшую на сердце плотной коркой? Я не знаю. Я ничего не знаю. Я просто медленно горю. Думаю о Вике — горю. Думаю о Крессе — горю. Думаю о Малкольме — иду босая по горящим углям. Я помню эту демонстрацию позора, когда в День градации меня провели перед всеми соседями по жарким головням, а люди швыряли в меня комья грязи. Прекрасно помню, как сатрапы впаивали мне между глазами железную шестеренку с черным камнем посередине. Сейчас она вросла в кожу, а эта часть моего лица словно огрубела, потеряв чувствительность. Казалось, мое сердце превратилось в то же самое. Но теперь, похоже, это все-таки не совсем так.

Ночь и ветер, дым и пепел…

Пепел.

Он набивается в разбитое окно, и я немедленно прогоняю сон. Ветер не менялся — значит, загорелся еще один костер. Но почему костры горят в самих окраинах? Если хедоры увидят, пощады можно не просить. Сефарды это знают и вряд ли будут рисковать. Значит, горит не ритуальное пламя? Тогда что?

Я встаю и подбегаю к окну. Холодный ветер обжигает мне лицо, и пепел вместе с пылью бьет в глаза. Воздух плавится, как при большом пожаре, но источника огня мне не видать. Бросив быстрый взгляд на Малкольма, я выхожу из дома и вдыхаю горькую ночь полной грудью. До моих ушей долетают чьи-то крики и приглушенная ругань, да так, что можно разобрать отдельные слова. Значит — близко? Но насколько близко? Я набрасываю капюшон на голову, закрываю лицо и, пригнувшись, оббегаю дом — мимо ворот, туда, где часто играет Вик. Зарево становится все виднее: я вижу — полыхает горизонт. Прислонившись к стене, я всматриваюсь в дым. Сердце стучит, как заведенное, и лед ломается на крошки.

Дым…

— Сааба!

Я кричу и бросаюсь вперед. Ее дом полыхает, и «белые мантии» кружат вокруг него, как вокруг эпицентра взрыва. Я бегу туда босиком, налетая на камни, сбивая ноги, и кричу. Кричу ее имя, зову своего брата, выкрикиваю проклятия и еще черт знает что. Это все бесполезно, я знаю точно. Да и Вик уже, скорее всего, мертв. Мертв… Нож вонзается в сердце, на котором больше нет былого плотного покрова. Я бегу и бегу, пока мои глаза не выхватывают из дыма распростертый на земле силуэт.

Женщина лежит, раскинув руки, и я резко останавливаюсь перед ней. Хватает пары секунд, чтобы во тьме и зареве понять: Сааба. Из раны на ее виске сочится кровь. Я падаю на колени, хватаю ее за плечи, глажу по щекам.

— Сааба… Черт возьми… Сааба…

Ее глаза медленно открываются. Взгляд — потерянный, почти что неживой. Слезы текут по моим щекам, все окончательно плывает перед глазами.

— Они… они его забрали, — произносит женщина, и на ее губах проступает кровь. — Брата… твоего… живого… — Я вижу, с каким трудом ей дается последнее слово, но все же она решается и на него. — Беги… ты, может быть, еще догонишь… уходи…

— За что они пришли к тебе? — кричу я, умоляя, чтобы она протянула еще несколько минут. — Дом сожгли! За что?

Сааба пытается поднять руку и вытереть слезы с моего лица. Рука бессильно падает.

— Тот… человек… принес беду, — шепчет она еле слышно.

И запрокидывает голову.

Остекленевший взгляд уходит в небо.

Она мертва.

— Сааба…

Я стою на коленях в пыли и пепле. Сквозь зарево над горизонтом поднимается рассвет. Хедоры исчезают так же быстро, как и появляются. Дом Саабы тлеет в паре десятков локтей от нас. Кровь стекает на землю из раны Саабы, кровь стекает по моему сердцу вместе со слезами. Где-то далеко, в Стеклянных скалах или даже дальше, догорают погребальные костры.

Они его увели. Забрали. Мою единственную отраду, единственную память, мою плоть и кровь — моего брата. Нож проворачивается внутри с каждым новым вдохом. Пепел летит на меня с восточным ветром, оседает на волосах и одежде, так что я сама превращаюсь в пепел. Почему я не почувствовала запаха беды? Почему не встрепенулась, не выбежала, не позвала? Мое сердце открыто. Оно разорвано. Стеклянные скалы и летчик сделали первый надрез. Сейчас же — все распорото наискосок, изрезано и переломано, как после страшного погрома.

Это значит, что я — человек?

Человек?..

— Данайя!

Я машинально оборачиваюсь. Убираю ладони с лица. И медленно встаю, а пламя с новой силой разгорается внутри.

Там — Малкольм.

«Он принес беду…»

Летчик стоит, еле-еле держась на здоровой ноге и кривом костыле. На его лице — неподдельный ужас и звенящая тревога. Я стою напротив, и внутри сгорают зиккураты. При чем тут он? Права ли здесь Сааба? За что они так с нами поступили? Вопросы… вопросы, вопросы… Я не в силах даже с места сдвинуться. Слезы вместе с пылью засыхают на щеках.

Малкольм выжидает еще несколько секунд. Я словно онемела: не могу даже заставить себя произнести его имя. Просто стою и смотрю, как он, волоча ногу, ковыляет ко мне.

— Данайя… Это…

— Был пожар, — говорю я наконец. Отступаю от тела Саабы. — Они… сожгли там все. Ее — убили. Вика… увели.

Мой голос срывается.

— Они забрали его, Малкольм. Взяли в плен…

Я снова начинаю плакать. Стою перед Малкольмом и плачу навзрыд, уткнув лицо в ладони. Ноги меня не держат, и я опять сажусь на землю прямо к его ногам. Сквозь дым и слезы ничего не видно — но затем я чувствую: летчик садится рядом. Садится рядом, вытягивает раненую ногу, берет меня за плечи и притягивает к себе.

— Мы вернем его, Данайя. Обязательно вернем.

— Малкольм, это гиблое дело, — всхлипываю я и нечаянно утыкаюсь лицом в его больное плечо. — Его могли забрать только в Энгеду, а это знаешь как далеко… Ой. Прости. Тебе больно?

— Не больнее, чем тебе, — говорит он прямо мне на ухо. — А почему Энгеда? Это же столица?

— Да… столица… — Я закрываю глаза, чтобы не смотреть и не оборачиваться назад, на руины дома и мертвую Саабу. — Я украла его, Малкольм, понимаешь? Я украла его из приюта. Когда стала сефардом. Чтобы он не прошел через то, что я.