Чтение онлайн

Как я представлял себе полицию, готовясь в Ельце к вылету в тыл, я уже писал. Действительность оказалась совсем иной. Вот зарисовка с натуры, записанная на свежую память в первые дни моего пребывания там.

К комиссару партизанского отряда имени 26 бакинских комиссаров вводят невзрачного человека. На нем вылинявшая ситцевая рубаха в полоску, пестрядинные порты и опорки. В руках он мнет изжеванную кепку.

– Как фамилия?

– Плискунов. Митрофан Плискунов.

– Полицейский?

– Чаво?

– Полицейский, спрашиваю?

– Я-то?.. Не-е... Я из охраны...

– Чего охраняешь?

– Чаво?..

– Ты что дураком прикидываешься? Отвечай толком на вопросы. Что, где охранял? И от кого охранял?

– Дак мы здешние, хуторские. Оно известно, у кого хлеба хватат, тому и нужды нет идти на службу. А как у нас не хватат, ну и мобилизовался, значит, по охоте, из-за хлеба, значит, в охрану. Путейскую охрану. На железной дороге.

– Винтовку дали?

– Чаво?.. Извиняйте... Известно, дали.

– Патроны?

– Десять штук.

– Полицейскую повязку тоже дали?..

– Полицейскую?.. Не... Вот эту дали.

Он вытаскивает из кармана замусоленный нарукавный знак. Эрзац-репс, на котором сквозь грязь и пыль проглядывают такие же грязные слова: "Шуцманншафт. Выгоничи".

– Что же ты очки тут втираешь? Значит, в полицию поступил, да еще и добровольно.

"Шуцман" мнет в руках замусоленную тряпку и затем в недоумении поднимает глаза, невинные глаза дурака.

– Поступил... Мобилизовался, значит, по собственной охоте, потому как дома жена, деток трое, а хлеба нету...
– и он разводит руками.

– Сколько же тебе хлеба обещали?..

– Говорили, после войны дадут по двадцать пять га.

– А сейчас?

– Обещали до тридцать кил на месяц.

– А давали?

– По шашнадцать, а с прошлой недели по двести грамм стали давать.

– Не жирно кормят.

– Куда там!.. Совсем омманул германец. Усю Расею омманул... И меня тоже...

– Ты за Россию не распинайся. Вот что скажи: против кого ты шел?

– Я? Сроду я ни против кого не ходил. Я только за кусок хлеба дорогу охранял.

– Дорогу. Ну а по дороге кто ездит? Немцы?

– Известно...

– Против Красной Армии танки везут, войска, снаряды?..

– А везут, известно...

– А ты дорогу эту охраняешь от кого? От нас... кто эти поезда под откос пускает.

– Так за кусок же хлеба... Жена, деток трое...

– Ты мне Лазаря не пой. У всех жена и детки, а это не причина.

– Известно, не причина.

– Так почему ты против Советской власти пошел?

– Я-а? Против? Да ни в жизнь. Я от Советской власти окромя пользы ничего не имел. И чтоб я против Советской власти!.. Да ни в жизнь.

– Как же нет... Ну вот меня если бы поймали на дороге, пристрелил бы ведь...

– Нет, я в небо стрелял...

– Но стрелял же...

– Раз на службу поступил... мобилизовался, значит...

– Так и стрелять надо...

– Известно...

– А говоришь, не против Советской власти...

– А ни в жизнь! Вот убей меня бог на этом самом месте, если я хоть думкой, или словом, или еще как...

Мы долго сидели молча, не зная, что же делать с этим "чеховским" персонажем, возрожденным новейшей техникой, танками, "юнкерсами" и жандармами в голубых шинелях.

Из затруднения нас вывели две бабы, вбежавшие в хату, несмотря на протесты часового.

– Поймали ирода, душегубца проклятого!
– кричала одна, краснощекая, курносая орловка.
– Ну чего хнычешь, чего стоишь, али руки у тебя отсохли? Я бы на ее месте глаза ему из черепка ногтями выдрала... сказала она, обращаясь к нам.

Вторая, бледная, забитая, смотрела большими голубыми глазами, не моргая. Из них беспрерывно текли слезы. Губы ее шептали одно и то же:

– Ванюшка, колосок мой... Ой, Ванюшка... Кровушка моя, - шептала она. Затем медленно подошла к Митрофану, глядя ему в глаза. Он вдруг поднял руки, как бы защищаясь.

Голубоглазая подошла еще ближе и, закричав истошным голосом: "Зверь, волчина проклятый!" - рухнула на землю без чувств.

Краснощекая женщина рассказала нам, что с приходом немцев от Митрофана Плискунова житья не стало в селе. Он собственноручно расстрелял более тридцати бойцов и командиров Красной Армии, пробиравшихся к фронту.

А сыну голубоглазой - Ванятке, двухлетнему бутузу, взяв его за ножки, размозжил голову об угол дома.

Приговор был ясен.

Пока курносая приводила в чувство свою подругу, комиссар вызвал караул, и полицейского вывели.

Экземпляр этот человеческий был настолько необычен, что я, по зову любопытства, пошел в лес, где его должны были расстрелять.

Митрофан шел, загребая опорками пыль, и оглядывал верхушки сосен скучными глазами, словно надеясь улететь от нас. На опушке его поставили возле ямы.

Он повернулся и жалобно взглянул на нас.

– Убивать будете?
– неожиданно звонко спросил он.

– А что же, молиться на тебя?
– ответил один из партизан, снимая с плеча винтовку.

Митрофан скрипнул зубами и злобно посмотрел на меня. Он ожидал, вероятно, встретить такую же звериную злобу и в наших глазах и, как мне показалось, удивился, увидев только презрение. Я заметил, что под низким черепом этой гориллы вдруг с лихорадочной быстротой заработали шкивы и шестеренки человеческой мысли в поисках выхода.

Но было поздно. Бесстрастно поднялись дула винтовок. Я подумал, что останавливать не всегда приятный, но необходимый процесс очищения земли не стоило... Он видел это и торопился, гнал скудную мысль, как загнанную лошадь... И вот она взяла барьер.

– Передайте хлопцам, что Митроха погиб собачьей смертью...
– хрипло сказал человек с черепом гориллы.

Грянули выстрелы. Он упал на полусгнившую хвою, подогнув ноги и спрятав голову между колен.

Выполняя его предсмертную просьбу, я передаю людям его последние слова.