Чтение онлайн

— Пушкин Александр Сергеевич, — отвечаю.

— Где проживает?

— В… Москве.

— Где работает?

— В… союзе советских писателей.

— Так, значит, он тебя и завербовал?

— Да…

— А ты по его заданию кого завербовал?

Вот так штука, — думаю. — Кого же мне после Пушкина называть?

Следователь опять меня торопит. И начал я "вербовать" первых пришедших мне на ум русских писателей, да простят они, покойники, меня грешного.

— Завербовал я, — говорю, — Михаила Юрьевича Лермонтова, Федора Михайловича Достоевского, Льва Николаевича Толстого, Николая Васильевича Гоголя, Глеба Успенского и Лидию Чарскую.

Перечисляюя, таким образом, покойных русских писателей, а детина радуется и от удовольствия руки потирает. Записали мы всю сочиненную мною нелепицу, я подписал ее и удостоился похвалы следователя:

— Молодец, гад. Сразу раскололся. За это я тебе смягчение приговора исхлопочу.

И отправил меня, слегка ошеломленного, обратно в камеру…

На второй допрос вызвали меня спустя два месяца с лишним. Следователь новый. Морда удивительно злющая. Глазищи сверкают от ярости. Ругается и орет:

— Ах, ты, вражья сволочь! Шутки шутить с нами вздумал? Русских писателей вербуешь? Мертвецов? Ну, мы тебе за это вложим. Все печенки-селезенки из тебя вытряхнем. Эй, телемеханики!

Прибежали тут двое дюжих молодцов и взялись за меня. Бьют по чем попало, а следователь приговаривает:

— Это тебе за Пушкина. Это за Лермонтова. Это за Глеба Успенского.

Особенно сильно, знаете, били за Лидию Чарскую. Чем она им не понравилась? И что они со мною дальше делать будут? Не имею понятия…

— Если б не моя фамилия, я, пожалуй, и в тюрьме бы не сидел. И угораздило же меня родиться в семье, носящей такую опасную фамилию.

— Какую именно?

— Троцкий…

— Да, фамильица неудачная. Вы что же, родственник Льва Давыдыча?

— Ничего подобного. И не троцкист, не оппозиционер, даже не еврей. Просто однофамилец. Павел Степанович Троцкий.

— Вы бы это сказали своему следователю.

— Говорил сотни раз.

— Ну и что же?

— И слушать не хочет. Смеется, негодяй, и откровенничает. "Мне, — говорит, — выгоднее тебя в концентрашку, как Троцкого, загнать, чем выпустить на волю".

— Напрасно вы до ареста свою фамилию не переменили.

— Но ведь это же бесполезно. Вон немец, Карл Иванович Блюхер изменил фамилию на Иванова. Все равно арестовали. А теперь его обвиняют в том, что он, будто бы, брат маршала Блюхера и менял фамилию с целью маскировки своих вредительских деяний.

— Может быть, он действительно родственник злосчастного маршала?

— Такой же, как и вы. Не больше… Полтора десятка холодногорцев арестованы за то, что имеют "опасные фамилии". Среди них украинец Крыленко, евреи Каплан и Блюмкин, немец Блюхер, грузин Бараташвили, татарин Карахан, Бухаринцев и Рыковский. Последних двух энкаведисты очень быстро переделали в Бухарина и Рыкова.

Крупные судебные процессы в Советском Союзе обычно сопровождаются арестами родственников подсудимых. "С профилактическими целями", как говорят энкаведисты. Затем арестованных обвиняют и судят по неписанному правилу НКВД:

"Был бы человек, а статья найдется и дело пришьется…"

Один из обладателей "опасной фамилии" в Холодногорске слезно умолял своего следователя:

— Гражданин следователь! Помилуйте! Ведь я ни в чём не виноват.

— У тебя вражеская фамилия, — заявил ему энкаведист.

— Ну, какая же вражеская? Ведь я не Троцкий. Совсем нет. Я — Тороцкий.

— Это ничего. Мы тебя моментально превратим в Троцкого…

И превратили.

Стахановца Хумаринских угольных рудников, Афанасия Тепнова вызвали в Карачаевский областной отдел НКВД и предупредили:

— Вы, товарищ, поаккуратней деньгами бросайтесь. Без рекламы. Иначе вам нехорошо может быть.

Находясь в состоянии некоторого подпития, Тернов бурно возмутился:

— А в чем дело?! Мои деньги, я ими и бросаюсь. Не ворованные, а заработанные стахановским трудом. Я — знатный стахановец. Я советский богач. Своими трудовыми рекордами крупные суммы зарабатываю. И желаю их тратить, как настоящий богач. Кто мне это запретит?

Ему возразили:

— Вы не очень дрыгайтесь, товарищ. Что такое стахановщина, мы знаем. Как на вас работает целая бригада шахтеров, тоже знаем, И советуем внять голосу благоразумия, иначе в тюрьму сядете.

— За что?

— А за то, что безрассудной и наглядной для всех тратой денег вы возбуждаете зависть части малооплачиваемых трудящихся и вызываете у них недовольство советской властью.

— Меня, знатного стахановца, в тюрьму?

— Вас. Иногда мы и знатных стахановцев сажаем. Так что сократитесь, товарищ…

Афанасий Тернов не внял "голосу чекистского благоразумия". Правда, первые дни после беседы с энкаведистами он все-таки сдерживался и свои стахановские заработки тратил потихоньку, но затем снова начал сорить деньгами. Сорил он ими до тех пор, пока не очутился в Холодногорске.

Сапожнику Михеичу повезло первый раз в жизни: по облигации внутреннего займа он выиграл 25 тысяч рублей. В городской сберегательной кассе, где он получал свой выигрыш, ему, однако, сказали:

— Вам бы, товарищ, следовало пожертвовать часть выигрыша государству. Например, в фонд Красной армии. Куда вам такую уйму денег? Человек вы пожилой. До самой смерти, пожалуй, весь выигрыш не истратите.

От этих слов заведующего сберегательной кассой сердце Михеича неприятно ёкнуло.

— А сколько же нужно пожертвовать? — спросил он, предчувствуя недоброе.

— Ну, например, тысяч десять.

— Что-о?! — завопил Михеич. — Десять тысяч?! Такие деньги на ветер выкинуть? Да за кого вы меня считаете? За дурака?