Чтение онлайн

Однако всему этому пришел довольно неожиданный конец, и причиной тому был характер Сильи: у нее снова возникло и усиливалось желание снова сменить место работы, переселиться куда-нибудь из этой округи.

В Сийвери, как и всюду, служанки перебирались на лето в амбары, там было не так душно. Силье по-прежнему пришлось ночевать с Мантой, к которой постоянно ходил один местный ухажер — как раз такой, у родителей которого был «свой дом». А еще в одном из соседних хозяйств был так называемый практикант, который по праздникам не прочь был и гульнуть, а поскольку он был парень хоть куда, да еще и не из местных, то пользовался у деревенских девушек — как у батрачек, служанок, так и у хозяйских дочерей — большой популярностью. Однажды он пил брагу дома у того ухажера Манты, и когда настала полночь, оба приятеля намерились отправиться в Сийвери к служанкам — ухажер Манты обещал практиканту Силью. «Она, правда, малость своенравна, ну да ты-то с ней справишься, — объяснял он практиканту. — Позволь только мне все устроить». Какое-то время они еще бражничали, а затем в светлой ночи отправились в Сийвери. Шикая друг на друга, они прошли через двор и стали стучать в двери амбара. В тот раз случилось так, что Манты всю ночь не было, она ушла куда-то в гости. Силья проснулась и сквозь дверь объяснила этим неясно бормочущим стукачам, как обстоит дело. Но дружок Манты не верил и требовал, чтобы его впустили в амбар, и следом за ним туда вперся его спутник, практикант. Увидав, что Манты и в самом деле нет, ее дружок отправился восвояси, но практикант свалился на постель Сильи, да так там и остался. Тот, что искал Манту, использовал эти поиски лишь как предлог, чтобы вынудить Силью открыть дверь, и тогда практикант получил бы возможность проникнуть в амбар.

Молодой же человек оставался в амбаре до утра: свалившись на постель, он сразу крепко уснул. Силья пыталась заговорить с ним и всячески пыталась его разбудить, чтобы тот ушел. Но мужчина спал, спал и храпел все время, пока продолжалось действие выпитого. Часов в пять утра он наконец проснулся, пошевелил губами, казалось, что-то вспоминал, сделал несколько слабых попыток обнять Силью и пошел прочь.

Только всего и произошло, случай сам по себе пустяковый, незначительный, но его последствия имели значения для настроения девушки-служанки Сильи. Уход практиканта утром из амбара Сильи был замечен в усадьбе и отнюдь не остался тайной тех, кто его заметил. Дошло это и до хозяина, но поскольку молодой человек бывал его гостем и вообще парень бравый, хозяин Сийвери молча принял слухи об успехе, которого, как он думал, тот добился в амбаре у Сильи. Хозяин и Силье не сказал об этом ни слова. Но какое-то время спустя он оказался в одной пирушке с практикантом, и там парень сам честно рассказал хозяину Сийвери, что был в амбаре у этой молодой служанки, однако напрочь не помнит, как он туда попал и что там делал. Единственное, в чем он был уверен, что проснулся в ее постели. Затем парень несколько раз интересовался у хозяина Сийвери, что она за девушка, ходит ли к ней много мужчин и нет ли опасности заразиться от нее чем-нибудь… «Прямо проклятие какое-то, что ничего не помню…» Однако Сийвери смог полностью успокоить своего молодого собутыльника.

Та религиозная девушка-портниха тоже слыхала, что практикант был в амбаре у Сильи. Правда, слух об этом дошел до нее кружным путем, но ведь дело казалось ясным и ре могло быть просто сплетней. Ведь соролаского практиканта видели часов в пять утра выходящим из амбара Сильи, которая безусловно провела с ним ночь там вдвоем, ведь Манта вернулась лишь к девяти. Больше ничего говорить и не требовалось. Кто хотел, мог глазами и губами показать собеседнику, мол, сам понимаешь.

Вот так дошло это и до Сельмы Рантанен, той благочестивой девицы, которая привязалась к Силье и считала ее своей подругой. В этой связи кое-кто еще язвил насчет совместного посещения девушками церкви для исповеди и предполагаемой всеми их целомудренности. «В тихом омуте черти водятся!» После этого Сельма Рантанен больше не искала общества Сильи Салмелус. Позже, зимой она написала рассказ о греховном поступке девушки-служанки. Она сначала прочитала его на собрании христианского общества швей, а затем послала в один высокоморальный, хотя и светский, еженедельник, где рассказ и был весной опубликован.

Сийвери и вообще вся деревня опротивели Силье. Она опять погрузилась в такое сноподобное состояние, когда все вокруг перестало интересовать ее. Она старательно следила за своей одеждой и внешним видом, пополнила свой гардероб даже сверх потребности, так что те, кто видел ее растущий запас полотна, подозревали, что она готовит себе приданое, очевидно рассчитывая на того практиканта… И еще Силья пуще прежнего следила за чистотой своего тела. Поскольку баню топили только по субботам, Силья и среди недели нагревала в кухне при скотном дворе котел воды и, заперев дверь изнутри, раздевалась и мылась. Однажды хозяину Сийвери случилось проходить там мимо окна, когда Силья мылась. Он заметил, что окно завешено одеялом, и стал, как мальчишка, подсматривать в щелочку. Он увидел в красноватых отблесках очага молодое девичье тело, посмотрел чуток и затем крадучись ушел в странном, несколько сентиментальном, чистом настрое души.

Силья провела в Сийвери всю зиму, и о ней больше никто не мог сказать ничего подобного тому, что говорили летом в связи с тем практикантом. В середине зимы и в «девичнике» жизнь сделалась поспокойнее. Манта, соседка Сильи по кровати, была беременна, и когда это стало заметно, ее кавалер перестал приходить к ней по ночам. И те две служанки, которые спали на другой кровати, теперь, глядя на Манту, попритихли и не впускали уже с прежней легкостью стучавшихся к ним мужчин. В придачу ко всему в большом мире произойти события столь серьезные, что это ощущалось и в комнате служанок.

Итак, Силья могла жить спокойно, пребывая в том сне наяву, который порой, днем, когда она бодрствовала, мог быть даже глубже, чем ночью, когда она действительно спала и просыпалась. И желание сменить место, уехать отсюда куда-нибудь постепенно укреплялось в ней. А вскоре оно и осуществилось.

Было утро понедельника в конце мая, солнечное, тихое, теплое утро. Все приметы в природе указывали, что наступило самое лучшее время для сева: марьянник цвел, лещ метал икру, жаворонок страстно заливался трелями, возносясь в бледное небо. Поля были в наилучшем состоянии для сева: земля прогрелась и была нежной — все это ощущалось, если наступить на нее сапогом. Ноздреватая почва ждала лемеха плуга, как охваченная инстинктивным желанием самка ждет действий самца — грубых, но приятных. Земля ждала семян, чтобы дать им набухнуть и прорасти, породить зеленые всходы и вскормить из них стебли колосьев.

Двери хлева стояли настежь, и было слышно, как в хлеву топталась скотина, а временами раздавалось требовательное мычание.

Мужчины с хозяином отправились на поля, хозяйка со служанками вычищала хлев. Но в действиях и тех и других ощущалось сегодня утром нечто необычное.

Потому что, хотя в природе все и было как должно, настроение детей человеческих было довольно странным и непривычным. Оно было таким уже с конца зимы — начала весны, когда свергли императора и происходили еще всякие возвышенные вещи ради счастья отечества. Но отечество и его народ испытывали и другие тяготы, кроме гнета императорской власти, и революция не облегчила их, они продолжались. Продолжались и в этой волости.

Уже в конце прошлой недели в самых крупных хозяйствах села — приходского центра — было неспокойно, хозяева дальних хуторов, ездившие в село по делам, вернувшись, хмуро распрягали лошадей. Каждый из них думал о том, что поблизости — место, где рабочие собираются на свои собрания и распевают свои песни, и о том, что среди бедняков-арендаторов тоже есть горячие головы, а еще они вспоминали некоторых поденщиков, с которыми случалось обходиться грубо… И субботним вечером молодежь хотя и собиралась группками на обочинах дорог между хуторами, но вела себя на сей раз тише, чем обычно. Только одна придурковатая девушка-служанка хохотнула погромче, и хохот ее, отдавшись вечерним эхом, показался пронзительным.

Хозяин Сийвери был в расцвете сил, хозяйка, представительница известного рода из соседней волости, была женщина видная и словоохотливая. Доставляло удовольствие слушать иной раз игривый разговор между нею и хозяином. Они хозяйничали умело, использовали землю и стадо молодо и разумно. Хозяин знал, в каких пропорциях вносить естественные и искусственные удобрения, хозяйка могла сама назначать порции корма в соответствии с размером надоя. Оба знали существовавшие правила оплаты работников в сельском хозяйстве, хозяйка умела организовать питание людей так, что расходы на это были минимальными. Служанок, обычно живших в доме подольше, кормили немного лучше, чем временных наемных работников, получавших поденную оплату и вынужденных довольствоваться помимо хлеба и картошки салакой и пахтой. «Именно от такого корма свиньи толстеют», — сказала хозяйка Сийвери, когда один языкастый поденщик что-то съязвил насчет жратвы для деревенщины… Эта пара умела и вести хозяйство, выжимая из скотины и работников все, что можно было выжать, и в охотку пользовалась своим достатком, ведя здоровую, эгоистичную, счастливую жизнь.

Именно для подобных хозяев та весна 1917 года была очень неприятной и тревожной. Будучи заносчивыми, сами они весьма остро реагировали на малейшее оскорбление, а потому и получали их тогда особенно много. Арттури Сийвери в то утро, отправляясь с работниками в поле, был лицом краснее обычного — согласно заведенному порядку работ ему самому вряд ли надо было идти править лошадью, но теперь пришлось сделать это, сунув в задний карман заряженный пистолет. Один из его батраков уже не вышел на работу, его еще вчера, в воскресенье, видели в компании тех…

Такая компания и теперь поджидала его на подходящем расстоянии у дороги. «Не лучше ли сегодня отдохнуть?» — миролюбиво спросил кто-то из поджидавших, но хозяин Сийвери с мужиками и инвентарем проехал мимо не отвечая. Они вышли на поле и принялись за работу. Мужчины, стоявшие у дороги, подняли красный флаг и запели, некоторые подтянули штаны. С поля слышался уже голос хозяина Сийвери, подгонявшего лошадь, так мужик понукает собственную хорошо откормленную скотину, будучи уверен, что сил у той хватит…