Чтение онлайн

— Илья Григорьевич, — повернулся я к Эренбургу, наблюдавшему за растущей кучей срезанных волос. — Надо бы памятку по тыловому обеспечению и по ротации написать, а то вон какие вопросы задают, и главное, кто! Это же командиры, представляю, что в головах у рядовых бойцов творится.

Эренбург вздохнул (ну а кто любит лишнюю работу?), но согласился:

— До послезавтра сделаю.

— Обязательно укажите, что тыловиков, может, и слишком много, но впереди у нас большие события, делаем на вырост.

После ужина совещание, пользуясь относительной вечерней прохладой, продолжил Хосе:

— Парагвай переносит операции в северную часть Чако, там очень неровный рельеф, лабиринт неглубоких каньяд. Метров триста — и вы уже не увидите, что происходит у соседей. Поэтому особое внимание на боевое охранение, сторожевую службу и наблюдение!

— Только зря ботинки стаптываем, боливийцы ослабли, мы при нападении отобьемся! — все тот же лысый, недавно бывший курчавым, изображал главного оппонента.

И нес в массы принцип «в жизни всегда есть место подвигу». Так-то да, но лучше держаться от этого места подальше.

— Вы что думаете, за два месяца научились воевать? — воздвигся я над столом. — Дисциплина слабая, одно бахвальство!

— Мы разбили боливийцев!

— Не мы, а парагвайцы. Мы только помогли им.

— Мы все атаки отразили!

— Еще бы, при таком превосходстве в огневой мощи! Так что вы эту самоуверенность бросьте, она до добра не доведет. Жаль нет с нами товарища Нестора, он бы мог многое на эту тему рассказать.

Но много рассказал и товарищ Хосе. Его слушали гораздо внимательней, чем меня — как бы анархисты ни хорохорились в своем непризнании авторитетов, на самом деле их лидеры эти самые авторитеты и есть.

Хосе разобрал бой на 31-м километре, упирая на сознательную дисциплину, Хавьер рассказал подробности рейда, но все чуть было не испортил Умберто.

Он весь день, к моему удивлению, помалкивал, но под конец встал:

— Почему мы вообще воююм за интерес империалистических держав?

И нехорошо так зыркнул в мою сторону. Что характерно — никто не возразил, Хосе для себя все давно решил, а вот остальные, видимо, задавались тем же вопросом…

Ну, раз так, опять молчаливое сопротивление преодолевать мне:

— Как вы знаете, мы приехали сюда, чтобы научится воевать, чтобы научиться использовать технику, чтобы иметь возможность при необходимости создать народную армию для защиты республики.

— Учиться можно и дома!

— Дома мы пока слабы и в случае поражения многим из вас грозит расстрел. Здесь же — максимум плен.

Меня накрыло удивительное ощущение: я физически чувствовал, как эти упрямые головы отталкивают мысль, которую я пытаюсь в них вложить. Но вместо растерянности во мне взыграло самолюбие: неужели я, такой умный, опытный и образованный, не сумею убедить? И так меня проперло, что я задвинул первую в своей жизни речь на полчаса.

Выдал все, о чем думал, что знал и умел, приводил десятки примеров, вспоминал Гражданскую в России и завершил триумфальным пассажем о необходимости учиться военному делу настоящим образом.

И сам себя испугался, но тут же выдохнул с облегчением: Кольцова-то нет, спалить меня некому! Эренбург же мои слова пропустил мимо ушей, а остальные источника наверняка не знали.

Я поспешно переключился на минно-взрывную подготовку и раздал заготовленные чертежи — коробка с подвижной крышкой, внутри немного взрывчатки и ампула-детонатор. Почти советская ПМД-6, только еще проще. Для скептиков подготовил имитацию срабатывания — уронили на мину кусок бревна, взрыв разнес его в щепки.

Расходились непривычно тихо, только Хемингуэй громко спорил с экс-курчавым.

Вот что у нас хорошо — так это авиация. Сева и два пилота из числа наших курсантов аэроклуба даром что пылинки с самолетов не сдували, хотя летали ежедневно, для практики. Сева таскал обоих за собой ведомыми, заставлял ходить друг на друга в атаки и вообще старался дать молодым как можно больше практики. Техники, разумеется ворчали — каждый раз надо «аэрокобры» обиходить, проверить, заправить, смазать, но дело свое делали исправно.

Сегодня в запах бензина вплелась нотка краски, и я решил было, что опять подкрашивают фюзеляжи, но нет. Все три красавца демонстрировали голубое пузо и землисто-зеленоватого цвета спинку (камуфляж мы решили приберечь на потом), а на крыльях, корпусе и киле несли так приятные Севиному сердцу сине-бело-красные цвета Парагвая.

У крайнего самолета возились двое с небольшим трафаретом. Я присмотрелся — наша стандартная буква «А» в круге, одна штука. На втором самолета тоже одна, на третьем — три.

— За сбитых, jefe, — пояснил вынырнувший из-под навеса Марченко.

— Да я уж догадался. Как машины?

— Тьфу-тьфу-тьфу, — поплевал, чтобы не сглазить, Сева, — все отлично. Приборы работают, движки крутят, рация вообще выше всяких похвал. Надел шлем и все, разве что тангенту куда-нибудь поудобнее переставить.

— А ну-ка, покажи…

Полчаса я провел в кресле летчика, следуя указаниям стоявшего на крыле и пытаясь вычислить, куда лучше воткнуть кнопку приема-передачи. Самое удобное место, конечно, на рукоятке управления, но там же и гашетка, спутать — как два байта переслать.

Очередной груз успел вовремя, точнехонько утром 24 декабря, к празднованию Рождества. Так-то анархисты безбожники, но многовековая традиция, то-се, опять же, лишний повод выпить и закусить.

К тому же Панчо, который с утра вился коршуном над тремя ящиками, обещал к вечеру большой сюрприз и весь день со своими ребятами тянул провода от грузовика, сколачивал, таскал, натягивал… После торжественной службы, на которой мы присутствовали «по должности», Панчо пригласил «на кино» оставшихся в Исла-Пой офицеров (Эстигаррибия и многие другие предпочли сгонять до Асунсьона, встретить праздник по-семейному).