Чтение онлайн

Я мечтаю о том, чтобы Джейсон принял правила группы, приспособился к ним, но в то же время я сознаю, что эта уступка испортила бы историю. Если бы вертолет Джейсона прилетел и спас змеек, был бы у меня материал для наблюдений? Спасение змеек – это история Джозефа. А кого или что решил бы спасти мальчик с вертолетом? Вот какой вопрос необычайно занимает меня.

– Джейсон, Джейсон, давай, поставь свой вертолет сюда, – настаивает Саймон. – Это моя беличья взлетная полоса. Давай как будто ты меня не видишь, и я в своем беличьем дупле, а потом ты меня видишь, но не сразу.

Джейсон поворачивается спиной к взлетной полосе, но Саймон не сдается. – Приземляйся здесь! Тут безопасно!

Ответа по-прежнему нет.

– Ладно, – пожимает плечами Саймон. – Тогда пусть как будто он приземлился на моей полосе. Как будто это О’Хара.

Игры других детей Джейсону неинтересны, но за столом, где они рассказывают свои истории, он проводит больше времени.

– Хочешь рассказать свою историю? – спрашиваю я у него как-то утром.

– Я режу лопасть, – говорит он.

– Из этого могла бы выйти история. Я могу ее записать: «Я режу лопасть».

– У меня лопасть сломалась.

– Это я тоже могу записать. «У меня сломалась лопасть».

Он не отвечает, и я не записываю его слова. Я не могу делать вид, будто Джейсон диктует мне свою историю, как и не могу делать вид, будто он играет с Саймоном. Рассказывание историй – более осознанный процесс, чем игра. Саймон может расположить свое беличье дупло рядом с аэропортом Джейсона, и их фантазии будут накладываться одна на другую, для этого им необязательно прислушиваться друг к другу.

Но когда Саймон рассказывает историю, он в точности знает, что в ней должно быть, а чего – нет. Например, все его истории неизменно начинаются с бельчонка.

– Жил-был бельчонок. И еще там был папа. Они нашли карту сокровищ. И потом они бились с плохим парнем. Это Пити.

– Нет, я буду Майти Маусом, – тут же объявляет Пити.

– Да, я про Майти Мауса рассказываю.

Саймон приспосабливает роли к фантазиям других детей. Он младше Джейсона и более требователен – в обычных бытовых ситуациях он разражается громким плачем, если его неправильно поняли. Но когда начинают крутиться колесики фантазии, он всегда готов найти компромисс или придумать аргумент поубедительнее.

– Майти Маус как будто плохой, понарошку, но на самом деле ты не плохой, но я про это не знаю, а потом знаю.

Пити доволен таким оборотом. Притворяться плохим, когда все знают, что ты на самом деле хороший, – что может быть лучше? Долг платежом красен, и Пити вставляет бельчонка в свою историю про Майти Мауса:

Майти Маус подумал, что дом загорелся. Это дом бельчонка. И он тогда толкает речку на дом, чтоб вода залила огонь.

Сцена, на которой мы разыгрываем наши истории, – огороженный пятачок в центре ковра в комнате для истории. Это «святая святых» в момент, когда разыгрываются истории: дети знают, что на сцену заходить нельзя, если ты не участвуешь в пьесе. Но Джейсон отказывается подчиняться этому правилу, и это всех очень огорчает. Он заводит мотор, как только начинается очередная история, и через минуту он уже носится по сцене. Вот и сейчас он изображает полет, когда мы пытаемся разыграть историю Саймона.

Я привычно задаю вопрос: – А в этой истории есть вертолет?

– Нет, – говорит Саймон.

– Тогда ты не должен выходить на сцену, Джейсон.

Все эту аргументацию Джейсон уже слышал раньше. Нельзя вмешиваться в историю, если автор не дал тебе в ней роли. Комментировать можно когда угодно, но нельзя вводить нового персонажа без разрешения.

Эту идею несложно понять в контролируемой обстановке, сопровождающей разыгрывание истории, – проще, чем в кукольном уголке, но в обоих случаях совершенно необходима драматургическая непротиворечивость, целостность. Это важнейший аспект социального контракта, отправная точка для решения большинства поведенческих проблем. Соответствуют ли твои действия тому, что происходит в этой сцене? Если нет, можешь ли ты убедить игроков изменить сценарий? А если они откажутся, согласишься ли ты на другую роль? Это и называется социализацией, что попросту означает (в любом возрасте), что ты вполне приемлемо играешь свою роль в соответствии с данным сценарием.

Я возвращаюсь к истории Саймона, и вновь Джейсон шумно вторгается на сцену.

– Саймон, в твоей истории есть вертолет? Белки видят вертолет? – Саймон едва меня слышит из-за шума, который поднял Джейсон.

– Нет… да, видят. Они слышат, как он там летает. А потом он приземляется. Прямо тут.

Джейсон замедляет ход и останавливается на обозначенном месте. – Бруруммм! Я выключил мотор, – говорит он.

Джейсон сознательно принял участие в истории другого ребенка. Почему же он отреагировал сейчас, а не тогда, когда дети играли в кубики и Саймон попросил его приземлиться на беличьей посадочной полосе?

Возможно, требуется гораздо больше таких ситуаций, чтобы возникло ощущение безопасности, позволяющее прислушаться к другим. Или же это ощущение возникает благодаря тому, что ребенок становится частью публики, перед которой разыгрывается история, и ему легче сосредоточиться в контролируемом пространстве, увидеть себя глазами своих сверстников. Как бы то ни было, сегодня Джейсон впервые услышал нас.

На следующий день я говорю Джейсону:

– Ты выключил мотор, когда Саймон попросил тебя приземлиться. Теперь ты знаешь, как надо рассказывать истории. Хочешь рассказать свою историю?

– Да.

Не похоже ли это на манипуляцию с моей стороны? Не думаю. Это просто догадка, а догадки – неотъемлемая часть профессии учителя. Ребенок, который способен услышать историю другого ребенка и отреагировать на нее, возможно, готов рассказать группе свою собственную историю.

Джейсон немедленно приступает к делу.

– И вертолет. Турбореактивный. Он летает.

По-другому его история и не могла начаться. Редко можно с такой точностью предсказать, какой будет первая история, рассказанная ребенком. Из этого я делаю вывод, что Джейсон, забаррикадировавшийся за стенами аэропорта, – это и есть настоящий Джейсон. Лучше не вмешиваться и не корректировать такой цельный в своей подлинности образ себя. Пусть развивается по собственным законам.

В комнате для историй Джейсон с гудением носится вокруг ковра, в то время как я читаю его историю, и делает еще пару кругов, когда я уже закончила. Когда он останавливается, я спрашиваю: – Интересно, а вертолетик видит другие самолеты?

– Кого-то, – отвечает он.

– Кого-то – это кого?

– Кого-то как белка.

Саймон встает с места. – Это он про меня! Я самолет, да?

Джейсон кивает, и Саймон начинает гудеть, как вертолет, – уже хорошо нам всем знакомый звук. Задрав голову, маша руками, мальчики летают вместе, клином.

В подвижном, вечно изменяющемся процессе школьной социализации нет никакого заранее данного сценария, но Джейсон сам делает первые шаги. Он появился в классе со своим вертолетом, ярким, выпуклым образом-символом, и неустанно полировал его грани. Рев вертолета заглушал наши слова, а порой сердил и пугал тех, кто оказывался у него на пути. Но Джейсона нельзя не заметить: он создал захватывающий образ, с которым приходится считаться. Он отказывается раствориться в толпе незнакомых людей в незнакомом месте.