Чтение онлайн

СОГЛАСНЫ С НЬЮТОНОМ - Я имею в виду,- сказал доктор Дринквотер,- возникая позади Смоки, что всякий раз кажется, что одно Рождество возникает сразу после другого. А все те месяцы, которые лежат между ними, не имеют никакого значения. Рождество следует одно за другим. - Ты прав,- подтвердила мать, уверенно завершая круг. За ней, как деревянные утята за уткой в детской игрушке, тянулись две ее внучки. - Кажется, что вот только было одно рождество, как тут же подошло и другое. - Мг,- промычал доктор.- Конечно, это не совсем то, что я хотел сказать. Он заложил крутой вираж, как самолет-истребитель и, проскользнув подмышку Софи, взял ее под руку. - Как дела? Смоки услышал, как она засмеялась в ответ и они отъехали, наклонившись в такт своим скользящим шагам. - С каждым годом все лучше,- сказал Смоки и вдруг, потеряв равновесие, непроизвольно повернулся. Он оказался на пути Дэйли Алис, столкновение было неизбежно и он ничего не мог поделать. Ему страстно захотелось, чтобы к его спине были привязаны подушки, как это иногда изображают на комических открытках. Алис подъехала совсем близко и резко и искусно затормозила. - Как ты думаешь, Тэси и Лили не пора идти в дом?
– спросила она. - Решай сама. Мать посадила их на санки. Их круглые мордашки в меховых шапках были румяными, как ягоды. Они ушли и вместе с ними ушла Алис. - Пусть женщины посоветуются,- подумал Смоки. Он попытался овладеть техникой скольжения вперед - это вызвало у него головокружение. Он чуть не упал, но неожиданно за его спиной появилась Софи. Она поддержала его и подтолкнула вперед. - Как ты себя чувствуешь?
– не очень вежливо спросил он. - Не очень хорошо, как будто меня предали,- ответила она. Голос ее звучал холодно и слова окутывали воздух вокруг, как грозовые облака. Левая нога Смоки подвернулась, а правая уехала куда-то в сторону. Он неловко повернулся и тяжело упал на лед, сильно ударив копчик. Софи кругами объезжала его и так смеялась, что чуть сама не упала. Смоки подумал, что хорошо бы так и сидеть на льду, пока не примерзнет, и пока не наступит оттепель... На прошлой неделе выпал снег, но он шел только одну ночь и даже не покрыл землю. На следующее утро пошел сильный дождь. Дождь продолжался бесконечно, заливая расположенную в низине лужайку, где стояли разрушаясь сфинксы. Затем температура понизилась и утром накануне рождества весь мир оказался закованным в ослепительно блестевший лед; и небо тоже было цвета сероватого льда, и пятна белых солнечных лучей пробивались сквозь облака. По лужайке было довольно тяжело кататься на коньках. Дом издалека выглядел, как модель для детской железной дороги; он стоял за прудом и казался сделанным из осколков зеркала. Софи все кружила вокруг Смоки. - Послушай, что ты имеешь в виду, говоря, что тебя предали? спросил он. Она загадочно улыбнулась и помогла ему встать на ноги, затем повернулась каким-то тайным, неуловимым движением, которое он никогда бы не смог повторить, и без всяких усилий отъехала от него. Ему было бы легче, если бы он смог догадаться, как другим удаются круги и повороты и если бы он вспомнил непреложный закон, который гласит, что действие равно противодействию. Ему казалось, что он так и будет скользить взад-вперед на одном месте и окажется единственным из всех, кто испытал на себе действие третьего закона Ньютона. Он был согласен с ученым до тех пор, пока снова не упал. Не существует вечного движения. И все же как раз в этот момент он начал каким-то образом постигать, что вероятность вечного движения существует и, встав на четвереньки, цепляясь онемелыми пальцами за лед, Смоки начал двигаться по катку в сторону крыльца, где торжественно восседала Клауд, закутавшись в меховой плед, в теплых ботинках и с термосом в руках. - Ну, где же этот обещанный снег?
– сказал он, а Клауд хитро улыбнулась в ответ. Он взялся за горлышко термоса и отвинтил крышку, а потом налил одну чашечку лимонного чая с ромом для себя и одну для Клауд. Он выпил чай и пар оттаял его замерзший нос. Он чувствовал уныние, разбитость, неудовлетворенность. Предательство! Может быть, она пошутила? Драгоценный камень, который он давным-давно получил от Дэйли Алис во время их первого объятия потемнел, как темнеет жемчуг и превратился в ничто, когда он попытался надеть его на шею Софи. Он никогда не знал, что чувствовала Софи, но не мог поверить, что Софи тоже ничего не знала, что она была изранена, изумлена так же, как он. Он только наблюдал, как она то приближалась, то удалялась с какой-то определенной целью, удивлялся, предполагал. Держа руки за спиной, она пересекла лужайку, скрестив ноги повернулась и подплыла к крыльцу. Ловко повернув, она затормозила и из-под лезвия конька вылетел целый каскад сверкающих ледяных кристаллов. Слегка задыхаясь, она села рядом со Смоки и взяла из его рук чашку. В ее волосах Смоки заметил что-то напоминающее увядший цветок, а может быть, так выглядел драгоценный камень; он пригляделся и увидел, что это была снежинка, но такая большая и красивая, что он смог бы пересчитать все ее зубчики и кристаллики. - Это снежинка,- произнес Смоки и в это время на волосы упала еще одна, а за ней еще и еще.

ПИСЬМА ДЕДУ МОРОЗУ В разных семьях по-разному встречают рождество и передают свои пожелания деду Морозу. Многие посылают письма, заранее отправляя их авиапочтой и адресуя на Северный полюс. Эти письма никогда не достигают адресата, почтальоны обходятся с ними в соответствии со своими причудами, не утруждая себя доставкой. Другой метод, который всегда использовали Дринквотеры, хотя никто из них не мог сказать, как они нашли его, состоял в том, что они сжигали свои послания в камине, облицованном кафелем с картинками фигуристов, ветряных мельниц, охотничьих трофеев, которые очень гармонировали с обстановкой гостиной; кроме всего прочего у камина была очень высокая труба. Дым из трубы /дети всегда просились посмотреть, как он выходит/ всегда тянулся на север или по крайней мере уходил в атмосферу, чтобы Санта Клаус расшифровал послания. Это была сложная процедура, но весьма действенная и ее совершали всегда накануне рождества, когда пожелания были уже готовы. Очень важно было соблюсти секретность, по крайней мере для писем детей; дети никогда не выпытывали друг у друга, что они просят у деда Мороза, а письма для Лили и Тэси приходилось писать комунибудь другому и девочкам приходилось запоминать все свои желания, пока не подойдет рождество. Ты не хочешь братика для медвежонка Тедди? Тебе все еще хочется короткоствольное ружье? А коньки с двойными лезвиями? Но дети не могли точно решить, нужны ли им все эти вещи. В ожидании кануна того рождества Дэйли Алис забралась с ногами в огромное кресло и, согнув колени, положила на них большую книгу, приспособив ее как столик. "Дорогой Санта,- написала она,- пожалуйста принеси мне новый термос любого цвета, желательно розоватого, как цвет свежесваренного мяса и нефритовое кольцо, как у тетушки Клауд, на правый средний палец" Она задумалась. Алис наблюдала, как снег ложится на сырую землю и по мере того, как уходит день, снежинки становятся все заметнее. "Стеганое одеяло,- продолжала она,- вроде того, что лежит у меня в ногах. Пару теплых пушистых тапочек. Мне бы хотелось, чтобы этот ребенок достался мне легче, чем два других. И еще один пустяк, который для тебя будет не так трудно выполнить. Длинный вкусный леденец, какого ни у кого не будет. Заранее благодарю тебя. Алис Барнейбл /старшая сестра/". С самого детства она всегда прибавляла последние слова, чтобы не было ошибки. Она еще немного колебалась, держа в руках этот крошечный голубоватый листочек бумаги, почти полностью исписанный своими пожеланиями, а потом дописала: "P.S. Если ты возвратишь мою сестру и моего мужа оттуда, куда они вместе зашли, я буду тебе несказанно благодарна". Она несколько раз согнула листок. Среди странноватого снежного безмолвия было слышно, как стучит печатная машинка ее отца. Клауд, подперев щеку рукой, писала огрызком карандаша на журнальном столике; ее глаза были влажными, наверное, она плакала, хотя в последнее время ее глаза часто казались на мокром месте; скорее всего, это было старческое. Алис откинула голову на мягкую спинку кресла, глядя на потолок. Рядом с ней усаживался Смоки, готовясь начать свое письмо. Он уже испортил один листок, так как шаткий письменный стол раскачивался, когда он аккуратно выводил буквы. Он подложил под ножку стола коробок спичек и начал снова. "Мой дорогой Санта. Прежде всего я бы хотел объяснить мое прошлогоднее желание. Я не оправдываю себя, говоря, что я был немного пьян, хотя так оно и было, я и сейчас немного выпил /это, как и многое другое уже стало рождественской привычкой, но ты знаешь все об ЭТОМ/. Как бы то ни было, если я обидел тебя или переутомил таким предложением, извини; я только хотел немного выпустить пар. Я знаю, что не в твоей власти отдать одного человека другому, но факт в том, что мое желание было выполнено. Может быть, это потому, что я хотел именно этого больше всего, а ты даешь то, чего больше всего хочется. Я не знаю, благодарить ли тебя за это или нет. Я хочу сказать, что не знаю твоих возможностей и не знаю, так ли уж я благодарен за это..." Он пожевал кончик ручки, подумав о прошлогоднем рождестве, когда он утром вошел в комнату Софи, чтобы разбудить ее. Было, конечно, очень рано, в окнах едва брезжил рассвет, но Тэси не могла ждать. Он удивлялся, сможет ли он рассказать, что случилось. Он никогда никому не рассказывал этого и лишь то, что это письмо вскоре будет сожжено, ввело его в искушение написать то, что он хранил в глубокой тайне. Но нет. Доктор говорил правду, что одно рождество следует за другим, как будто и нет между ними других дней. За последние несколько дней Смоки хорошо уяснил это для себя. Не из-за того, что ежегодно повторялся один и тот же ритуал - вытаскивали старые украшения и на двери вешали украшенные зеленью рождественские веночки. Все, что происходило со времени последнего рождества, переполняло его сильными чувствами. Это был день, который с детства для него ничем иным, как очарованием Хэлоуина, когда он надевал маску пирата или клоуна и неузнаваемым уходил в сверкающую петардами и фейерверками ночь. И как только наступала зима, вместе с первым снегом его вновь окутывала волна чувств и переживаний. Не он, а она была причиной того, что он писал теперь. "Однако,- продолжал он писать,- мои желания в этом году немного неясны. Мне бы хотелось один из тех инструментов, которыми ты затачиваешь косу и косаря сена. Мне бы хотелось обладать силой гиббона". Он подумал, что нужно подписаться и поставить дату, но его охватило чувство фатальности происходящего. "Санта,- написал он,- мне бы хотелось быть одним человеком, а не чувствовать себя целой толпой; большая половина людей всегда стремится повернуться спиной и убежать, когда на них смотрят",- он имел в виду Софи, Алис, Клауд, доктора, мать, но больше всего Алис. "Посмотри на меня, Санта, я хочу быть честным и смелым и нести свое бремя. Я не хочу стоять в стороне, пока кучка ничтожных вымышленных проныр устраивает за меня мою жизнь". Здесь он остановился, заметив, что его трудно понять. Он немного подумал, как закончить свое послание. Он подумал, что нужно написать "всегда твой", но ему показалось, что это будет звучать иронически или даже издевательски и наконец, написал просто, так как его отец обычно подписывал свои письма и что всегда выглядело двусмысленно и ненавязчиво. Он подписался: Эван С. Барнейбл. Все собрались внизу со своими письмами и высокими бокалами, наполненными сладким ромом со взбитыми яйцами. Доктор держал свое послание свернутым, как настоящее письмо и обратная сторона его была испещрена точками и запятыми; мать достала свое письмо из коричневой сумочки и оно напоминало список покупок в магазине. Огонь в камине поглотил все их послания, правда, отказавшись поначалу принять письмо Лили, которая с пронзительным криком попыталась бросить свой листок прямо в "рот огню"; лишь когда она подросла и стала поумнее, она поняла, что нельзя бросить листок бумаги в центр пламени. Тэси, как всегда настаивала, чтобы они вышли посмотреть, как дым передаст их пожелания Санта Клаусу. Смоки взял ее за руки и посадил себе на плечи. Они вышли на заснеженное крыльцо и смотрели, как улетает дым из трубы и тают снежинки, встретившиеся на его пути. Когда Санта получил эти послания, он зацепил за уши дужки очков и пальцем прижал их к переносице. Что они хотели от него на этот раз? Короткоствольное ружье, медвежонка, сапожки, несколько совершенно бесполезных безделушек: ну, хорошо. Но насчет остального... Он даже не представлял, до чего еще могут додуматься люди. Но уже было поздно; если он и разочарует их завтра, то это будет не в первый раз. Он снял с вешалки свою меховую шапку и надел перчатки. Уже утомленный, хотя его путешествие еще не началось, он вышел на искрящуюся арктическую равнину, над которой сияли миллиарды звезд и казалось, от них исходил хрустальный звон; зазвенели колокольчики в упряжи северных оленей, когда при его приближении они подняли увенчанные тяжелыми рогами головы; зазвенела под его шагами вечная мерзлота.

В ДОМЕ ВСЕМ ХВАТИТ МЕСТА Вскоре после рождества Софи стала чувствовать себя так, будто ее спеленали, а потом развернули и развязали как-то совершенно неправильно, у нее появились головокружения и она сначала даже не подозревала о причине этого, а когда она поняла, в чем дело, в ней пробудился страх, интерес и она почувствовала даже некоторый комфорт; это было похоже на новый сладкий сон, правда ожидаемый. Ожидаемый! Да, это подходящее слово. Ее отец потерял дар речи, когда случайно узнал о положении Софи, но будучи отцом, он ощутил некую торжественность случившегося и не опустился до осуждения дочери и у него не возникло вопроса: что теперь будет - он содрогнулся при мысли о том, что могло случиться, если бы кому-нибудь пришла в голову такая мысль, когда он сам был еще в чреве Эми Медоуз. - Ну, что же, в доме всем хватит места,- сказала мать, вытирая слезы.- Ты не первая, и не последняя. Как и все остальные, она поинтересовалась, кто же был отцом, но Софи не говорила или, опустив глаза, шепотом отвечала, что никогда не скажет. Тайну раскрыл случай. Первой, кому она открыла свою новость и свой секрет /или одной из первых/ была Дэйли Алис. - Это Смоки,- сказала Софи. - О Софи,- вздрогнула Алис,- нет. Нет, Софи. - Да,- стояла на своем Софи с вызывающим видом держась за ручку двери комнаты Алис, не выказывая желания войти. - Я не верю в это, он не мог. - Ну, как хочешь,- сказала Софи,- тебе лучше смириться с этим, потому что это неизбежно. Что-то в лице Софи, может быть, ужас и невозможность того, что она сказала, заставило Алис усомниться. - Софи,- мягко сказала она, после того, как они долго молча смотрели друг на друга,- ты не спишь? - Нет. Это было раннее утро; Софи была в своей ночной рубашке; час назад Смоки, почесываясь, вылез из теплой постели, чтобы идти в школу. Софи разбудила Алис - это было так необычно, что в первый момент Алис надеялась... Она откинулась на подушки и закрыла глаза, но больше не смогла уснуть. - Разве тебе это никогда не приходило в голову?
– спросила Софи.Ты никогда не думала об этом? - Да, я подозревала.- Она прикрыла глаза рукой.- Конечно, я чтото подозревала. Софи говорила все это с таким видом, что казалось, она будет очень расстроена, если Алис скажет, что она ни о чем не догадывалась. Алис села в постели, ее охватило внезапное чувство ярости. - Но чтобы такое... Я имею в виду вас двоих! Как ты могла быть такой глупой? - Я думаю, мы поддались чувствам,- ровным голосом ответила Софи,- ты знаешь, как это бывает. Но под гневным взглядом Алис мужество остановило ее и она опустила глаза. Алис заставила себя подняться и сесть. - Может быть, ты войдешь в комнату?
– сказала она.- Я не собираюсь бить тебя или что-нибудь в этом роде. Софи все еще стояла в дверях, слегка растерянная, немного разозленная; она была похожа на Лили, когда та что-нибудь нашкодит и боится, что ее накажут или побьют. Алис нетерпеливо махнула рукой, приглашая сестру войти. Софи, тяжело ступая своими большими ногами, прошла по полу и когда она взобралась на высокую кровать, на ее лице промелькнула странная стыдливая улыбка; под ее легким фланелевым халатом Алис ощутила ее наготу. Это заставило ее вспомнить далекие годы детства. - Смоки знает?
– холодно спросила она. - Да,- ответила Софи,- я сказала ему первому. Это был удар - Смоки скрыл от нее; впервые с того момента, как Софи переступила порог ее комнаты, Алис ощутила острое чувство боли. Алис подумала о муже, о том, что он знал об этом, в то время, как она даже не подозревала; эта мысль убивала ее. - И что он собирается делать?
– снова спросила Алис, как на допросе. - Он не... Он не... - Ну, что ж, вам решать, не так ли? Вам обоим! Губы Софи задрожали. Ее храбрость таяла на глазах. - О Алис, не надо так,- взмолилась она,- я не ожидала, что ты будешь так говорить со мной. Она взяла Алис за руку, но та отвернулась, зажимая рот согнутыми пальцами другой руки. - Я знаю, что мы поступили ужасно,- сказала она, пытаясь заглянуть в лицо сестры,- ужасно. Но Алис... - У меня нет ненависти к тебе, Софи. Вопреки ее желанию пальцы Алис крепко сжали руку Софи, хотя глаза все еще смотрели в сторону. Софи наблюдала за борьбой, которая происходила в душе Алис; она не пыталась ничего говорить, а только сжимала руки и ждала, чем все кончится. - Видишь, я думала... Она снова замолчала и откашлялась. - Ну, ты знаешь,- сказала Алис,- вспомни: Смоки был выбран для меня, я привыкла так считать; я привыкла думать, что это наша судьба. - Да,- согласилась Софи, опуская глаза. - Только позже, по-видимому, я не могу как следует вспомнить этого. Я не могу вспомнить их. Как это было. Я помню... но... такое чувство, ты понимаешь, что я имею в виду? Ну, как это было с Обероном, еще в то время. - О Алис,- воскликнула Софи,- как ты могла забыть? - Клауд сказала: когда ты вырастешь, ты изменишься. А если нет, то потеряешь все и ничего не получишь взамен.- Ее глаза наполнились слезами, хотя голос звучал твердо; казалось, что слезы составляли меньшую часть ее рассказа.- И я подумала, что я поменялась с ними на Смоки. И они согласились на это. И все было нормально. Потому что, хотя я больше и не вспоминала о них, у меня был Смоки. Теперь ее голос начал дрожать. - Наверное, я ошибалась. - Нет!
– Софи вздрогнула, как будто она услышала богохульство. - Я догадываюсь, что это обычное дело,- сказала Алис и прерывисто вздохнула.- Я догадываюсь, что ты была права, когда сказала после нашей свадьбы, что у нас никогда больше не будет того, что было однажды; ты сказала: время покажет... - Нет, Алис, нет!
– Софи схватила руку сестры, как бы пытаясь удержать ее.- Все было правдой, это была правда, я всегда знала это. Нет, нет, даже не говори, что это не так. Это была самая замечательная история, какую я когда-либо слышала и все сбылось, так как они и говорили. О, я так ревновала, Алис, для тебя все было так прекрасно, а я была так завистлива... Алис повернула голову и посмотрела ей в глаза. Софи поразило выражение ее лица: оно не было печальным, хотя в глазах стояли слезы, оно не было сердитым - оно было никаким. - Ну,- сказала Алис,- я думаю, что теперь тебе не стоит больше ревновать. Она подняла лямку ночной рубашки, соскользнувшую с плеча Софи. - А теперь нам нужно подумать, что делать... - Неправда,- сказала Софи. - Что?
– Алис недоуменно посмотрела на нее.- Что неправда, Софи? - Неправда, неправда,- Софи почти кричала, звуки рвались изнутри.- Это совсем не Смоки. Я обманула тебя! Не в состоянии больше видеть отчужденное лицо сестры, Софи всхлипывая, уткнулась головой в ее колени. - Прости меня... Я была так завистлива, я хотела стать частью твоей жизни, но это и все; неужели ты не понимаешь, что он никогда не смог бы сделать этого, он так любит тебя, и я бы не смогла. Но я потеряла тебя, я потеряла тебя. Я хотела, чтобы у меня в жизни тоже чтото было, я хотела... О Алис. Вне себя от удивления, Алис ударила сестру по голове и тут же непроизвольно погладила ее. - Подожди минутку, Софи. Софи, послушай. Двумя руками она оторвала от своих колен голову Софи. - Ты хочешь сказать, что ты никогда... Софи залилась румянцем, который был виден даже несмотря на слезы. - Ну, мы были близки. Один или два раза.- Она закрыла лицо ладонями.- Но всегда в этом была виновата я. Ему было так плохо. Она откинулась назад и яростно встряхнула головой, при этом волосы упали на ее заплаканное лицо. - Он всегда после этого чувствовал себя так плохо. - Один или два раза? - Ну, может быть, три раза. - Ты хочешь сказать, что... - Да, три... с половиной.- Она чуть не захихикала и, закрыв лицо платком, высморкалась. Алис рассмеялась. Софи, глядя на нее, засмеялась тоже, всхлипывая и сморкаясь. - Подожди минутку,- сказала Алис сквозь смех,- если это был не Смоки, тогда кто же? И вообще, ты уверена, что беременна? Софи ответила ей, по пальцам называя причины своей уверенности. - Джордж Маус,- воскликнула Алис,- Софи, ведь это же кровосмешение. - Ну что ты,- бездумно ответила Софи,- это было всего один раз. - Но потом он... - Нет!
– твердо сказала Софи и положила руку на плечо Алис.- Нет. Ему не нужно знать. Он никогда не узнает. Обещай мне, Алис. Поклянись. Никогда не говори, никогда. Я была в таком затруднении. - О Софи. Какой удивительный человек, подумала она, какой странный человек. В этот момент она ощутила, что в течение долгого времени она тоже теряла Софи; она совсем забыла о сестре. - Что же мы скажем Смоки? Это будет означать, что он... - Да.- Софи дрожала. Алис отошла в сторону и Софи стянула с кровати одеяло и закуталась, ощутив сохранившееся тепло Алис. Алис скользнула в кровать, дотронулась до ледяных ног сестры и прижалась своими ногами к ее холодным ступням, желая согреть Софи. - Это конечно, неправда, но ничего ужасного в том, что он будет думать так, нет. Я хочу сказать, что у ребенка должен быть какой-нибудь отец,- говорила Софи.- Но только не Джордж, ради всего святого. Она спрятала лицо на груди Алис и, помолчав немного, чуть слышно сказала: - Я хочу, чтобы это был Смоки.- Немного помолчав, она повторила: - Так и должно быть.- И еще через некоторое время: Подумай, малыш. Алис показалось, что она почувствовала, как Софи улыбается. Разве возможно почувствовать улыбку, когда к тебе прижимается чье-то лицо? - Ну, я считаю, что это возможно,- сказала она и теснее прижалась к Софи.- Я не могу больше ничего придумать. Какая странная штука жизнь, думала она, то, как они живут; даже если она доживет до ста лет, она не сможет понять. Она улыбнулась про себя, озадаченная и покачала головой, понимая свое бессилие. Вот чем все закончилось! Но она так давно не видела Софи счастливой, она могла быть счастлива только рядом с ней. Ночной румянец Софи при свете дня стал еще ярче. - Он любит тебя,- пробормотала Софи.- И он всегда будет тебя любить. Она сладко зевнула и поежилась. - Это правда, это правда. Может быть. В ней нарастало чувство, похожее на понимание, оно переплеталось в ней, как длинные ноги Софи переплетались с ее ногами; может быть, она и была не права насчет обмена; может быть, они перестали дразнить ее, заставляя следовать за собой, только потому, что она давно уже находится там, куда они хотели привести ее. Она не потеряла их и ей не нужно было следовать за ними, потому что она уже была здесь. Она неожиданно для себя крепко обняла Софи и вздохнула. Но если она была там, где ей следовало быть, то где именно она находилась? И где был Смоки?

ПОДАРОК, КОТОРЫЙ ОНИ ДОЛЖНЫ ПОЛУЧИТЬ Когда Смоки вернулся, Алис сидела на кровати, ожидая его /так же, как она встретила Софи/, прислонившись к подушкам, как восточная принцесса, покуривая коричневую сигарету тетушки Клауд, как она всегда делала, когда чувствовала свое превосходство. - Ну,- величественно произнесла она,- давай определимся. Испытывая удушье от замешательства /сконфуженный до глубины души, так как он думал, что был очень осторожен и кроме того, они говорили, что это всегда возможно, а теперь?/, Смоки ходил по комнате, беря в руки разные мелкие предметы и внимательно изучая их6 а потом снова клал на место. - Я никогда не ожидал, что так получится,- сказал он наконец. - Ну, я считаю, что это всегда неожиданность. Она наблюдала, как Смоки ходил по комнате, время от времени подходя к окну, чтобы взглянуть украдкой сквозь занавески на отблеск луны на снегу; он был похож на идиота, который ищет себе убежище. - Ты не хочешь рассказать мне, что случилось? Он отошел от окна, его плечи были опущены, как от непомерной тяжести. Он так долго боялся этого разоблачения. - Прежде всего это моя ошибка,- сказал он,- и тебе не следует обвинять Софи. - Да? - Я... я силой овладел ею. Я хочу сказать, что мне давно хотелось... ну... ну как бы это сказать... я... - Ну-ну. Хорошо, оборванцы, покажите себя, подумал Смоки; с вами все кончено. Со мной. Он откашлялся и подергивая себя за бородку, рассказал все, или почти все. Алис слушала, дымя сигаретой. Она пыталась дымом заглушить сладковатый вкус великодушия, которое комком стояло в горле. Она знала, что не должна улыбаться, пока Смоки говорил, но она чувствовала к нему такое расположение, ей так хотелось обнять его, поцеловать - таким мужественным и честным он был, что наконец она сказала: - Хватит бегать по комнате. Подойди и сядь. Он устроился на самом краешке кровати, заняв как можно меньше места на супружеском ложе, которое он предал. - Это было всего один-два раза,- сказал он.- Я не думал... - Три раза,- уточнила она,- с половиной. Он страшно покраснел. Она надеялась, что через некоторое время он сможет посмотреть на нее и увидит, что она улыбается. - Ну, ведь ты знаешь, что в мире это случалось уже не раз,- сказала она. Он не поднимал глаз. Конечно, он думал, что возможно, так и было. - Я обещал, что позабочусь об этом... Будь уверена, я так и сделал. - Конечно. И это правильно. - Но как же так. Я клянусь, Алис, это так. - Не говори так,- сказала Алис,- никогда нельзя быть уверенным. - Я говорю тебе, нет. - Ну, ладно, в доме найдется еще одна комната. - О нет. - Мне очень жаль. - Я заслужил этого. Мягко, как бы не желая вмешиваться в его самоуничижение и раскаяние, она прижала к себе его руку и переплела его пальцы со своими. После мучительно долгой паузы он повернулся и посмотрел на нее. Она улыбалась. - Какой же ты болван,- сказала Алис. В ее карих глазах, темных, как бутылочное стекло, он увидел свое отражение. Что происходило? Под ее пристальным взглядом началось что-то совершенно неожиданное: суета, разрозненные части того, что составляло его сущность, объединились.- Ты настоящий болван,- повторила она, и он почувствовал себя не способным ни к чему эмбрионом. - Послушай, Алис,- начал он, но она подняла руку и закрыла ему рот, как бы не желая, чтобы вышло то, что она вложила в него. - Не говори ничего. Это было удивительно. Она снова сделала с ним это; впервые это произошло с ним давным-давно в библиотеке Джорджа Мауса - она вроде бы создала его, только тогда она создала его из ничего, а теперь из лжи и вымысла. Он покрылся холодным потом от ужаса: что если в своей глупости он зашел так далеко, что может потерять ее? Что если он уже потерял ее? Что он тогда будет делать? - Смоки,- сказала она,- не надо, Смоки. Послушай. Я хочу сказать о ребенке. - Да. - Как ты думаешь, это будет мальчик или девочка? - Алис!.. Она всегда надеялась и почти всегда верила, что существовал какой-то подарок, который они должны получить, и что в свое время они получат его. Она даже думала, что когда это время подойдет, она узнает об этом. И вот это случилось.

ПТИЦА СТАРОГО СВЕТА Подобно центрифуге, которая бесконечно медленно набирает ускорение, весна вступала в свои права и по мере продвижения распутывала те узлы, которые связали их всех и распределяла их по Эджвуду, как витки золотой цепочки. Однажды теплым весенним днем после долгой прогулки доктор рассказал, что он видел бобров, покидающих свой зимний дом; их было сначала двое, потом четверо, потом шестеро и все они провели зиму подо льдом в домике, где все они едва могли уместиться. Только представьте себе! Мать и все остальные кивали и поддакивали, как будто они хорошо знали, что испытывали в тесноте бобры. Однажды, когда Дэйли Алис и Софи, переполненные счастьем ковырялись в земле за домом, делая цветочные грядки и не обращая внимания на грязные пальцы и землю под ногтями, они увидели большую белую птицу, которая лениво и плавно спускалась с неба. Она была похожа на большую газету или на раскрытый белый зонтик. Птица, держа в длинном красном клюве палку уселась на крышу планетария, прямо на перекладины старого испорченного механизма, который когдато был частью телескопа. Птица топталась на одном месте, переступая длинными красными ногами. Она положила палку, посмотрела на нее и перенесла на другое место; затем птица огляделась и начала щелкать длинным красным клювом, распуская веером крылья. - Кто это? - Я не знаю. - Он строит там гнездо? - Собирается. - Знаешь, на кого он похож? - Да. - Это аист. - Эта птица не может быть аистом,- сказал доктор, когда они рассказали ему.- Аисты живут в Европе или в Старом Свете. Они никогда не перелетают через большие водные пространства. Он поспешил вслед за ними и Софи своей садовой лопаткой указала на крышу планетария, где уже были две белые птицы и лежали две палки, приготовленные для гнезда. Птицы громко болтали между собой и обнимались, переплетаясь шеями; они были похожи на молодоженов, которые никак не могут оторваться друг от друга и заняться домашними делами. Доктор Дринквотер долго протирал глаза, разглядывая птиц в бинокль и смотрел в справочники, чтобы убедиться, что он не ошибся, что это был не кто иной, как настоящий европейский аист. В страшном волнении он ринулся в свой кабинет и отпечатал справку об этом удивительном, беспрецедентном случае, чтобы отправить ее в различные общества охраны птиц, к которым он тоже принадлежал. Он разыскивал марки для конвертов, неустанно приговаривая "удивительно" прерывающимся от волнения голосом. Вдруг он остановился и задумался. Потом перевел взгляд на численник, лежавший на его столе. Прекратив свои поиски, он медленно опустился в кресло, глядя вверх на потолок, как будто увидел над собой белых птиц.

СНАЧАЛА ЛЮСИ, ПОТОМ ЛАЙЛЕК Аист действительно пролетел большое расстояние и прибыл из другой страны. Здесь ей все подходило, она думала: с высокой крыши она сможет осматривать большое расстояние, глядя своими красными глазками туда, куда указывает ее клюв. Птица думала, что в ясные жаркие дни, когда ветерок раздувает плюмаж ее перьев, она даже сможет разглядеть свое долгожданное освобождение от высиживания птенцов. И конечно, однажды она сможет увидеть пробуждающегося короля, который сейчас спал и будет спать еще какое-то время в своей горе, и его придворные тоже спали вокруг него; за время его долгого сна красная борода выросла такой длинной, что волоски закрутились, как плющ, вокруг ножек праздничного стола, за которым он теперь и храпел, уткнувшись в него лицом. Она видела, как он чихнул и пошевельнулся, как бы очнувшись ото сна. Она почувствовала всем сердцем, что после того, как он проснется, наступит и ее собственное освобождение. В отличие от многих других, кого она знала, у нее было терпение. Она высидит из голых, как галька, яиц пушистых птенцов. Она будет с благородством и достоинством прогуливаться по траве вокруг пруда, заросшего лилиями и ловить лягушек для своих подрастающих птенцов. Она будет любить своего сильного мужа - он был таким любящим, внимательным и заботливым и так помогал ей с детьми. Это будет совсем скоро. Как только птицы устроились на длинной и пыльной крыше, Алис отнесли в постель. Она назвала свою третью дочь Люси, хотя Смоки считал, что это имя похоже на имена двух других дочерей - Тэси и Лили и что следующие двадцать или тридцать лет он будет все время путать имена детей. - Хорошо,- сказала Алис,- тогда это будет последний наш ребенок. Но она ошиблась. У нее еще родился мальчик, хотя даже Клауд пока еще не знала об этом. Как бы то ни было, если продолжение рода было тем, что они хотели как поняла однажды Софи, сидя и предаваясь мечтам в павильоне у озера, то этот год должен был принести им удовлетворение. После дня осеннего равноденствия Софи родила ребенка, появление на свет которого приписывалось Смоки. Преодолев смущение, она назвала свою дочь Лайлек, потому что она мечтала, как ее мать будет входить в комнату девочки, неся в руках огромную охапку благоухающей сирени. От этих мечтаний ее отвлекли. В комнату вошла ее мать, неся в руках новорожденную девочку. За ней появились Тэси и Лили. Тэси осторожно несла на руках свою трехмесячную сестричку Люси - все пришли посмотреть на ребенка. - Посмотри, Люси. Видишь малышку? Она такая же, как ты. Лили приподнялась на цыпочки, чтобы получше разглядеть личико Лайлек, которая лежала укутанная в пеленки в своей колыбельке рядом с воркующей над ней Софи. - Она не проживет долго,- сказала вдруг девочка, рассмотрев новорожденную. - Лили!
– воскликнула мать.- Какие ужасные вещи ты говоришь! - Нет, не проживет,- Лили посмотрела на Тэси.- Ведь правда? - Нет!
– Тэси прижала к себе Люси.- Все будет хорошо. Она выкарабкается. Видя, что ее бабушка шокирована, девочка добавила: - Не беспокойся, она не собирается умирать, или что-нибудь в этом роде. Она просто не собирается оставаться. - Но она вернется,- подтвердила Лили,- позже. - Почему вы об этом подумали?
– спросила Софи, не уверенная в том, что она сможет обрести спокойствие после того, что услышала. Обе девочки одновременно пожали плечами. Их плечи и брови одновременно поднялись и опустились, как будто в этом не было ничего особенного. Они смотрели, как мать, покачивая головой, помогла Софи заставить Лайлек сосать грудь. Под ее мирное чмоканье Софи почувствовала, что ее клонит в сон, Волнения и удивление слишком утомили ее. Было похоже, что девочка чувствовала тоже самое, и хотя пуповина, соединявшая их была отрезана, наверное, им снился один и тот же сон. На следующее утро аист улетел с крыши Эджвуда, оставив свое грязное гнездо. Ее дети уже научились летать и не спрашивали позволения у своей матери6 ее муж тоже улетел с надеждой, что следующей весной они снова встретятся. Да и сама она только ждала появления на свет Лайлек, чтобы она могла рассказать эту новость - она выполняла свое обещание. И теперь она взлетела с крыши и отправилась совсем не в том направлении, куда разлетелись члены ее семьи, а туда, куда указывал ее длинный красный клюв. Веер ее крыльев прошелестел над осенней лужайкой, а длинные ноги под животом были похожи на маленькие флажки.

МАЛЕНЬКИЙ, БОЛЬШОЙ Размышляя подобно луговому мышонку, как пережить зиму, Смоки жадно вдыхал запах летнего неба лежа поздно вечером на земле и глядя вверх, хотя в названии этого месяца была буква "р" и Клауд считала, что это плохо для нервной системы, для костей и вообще для всего тела. Странно, но непостоянные созвездия были именно тем, что он предпочел оставить в памяти о прошедшем лете, но перемены в небе происходили так медленно, казались такими маловероятными, что это успокаивало его. Ему достаточно было взглянуть на часы, чтобы заметить, что созвездия переместились южнее подобно каравану гусей, улетающих к югу... Ночью стал виден Орион и высветилось созвездие Скорпиона; ночь была по-августовскому теплой, но судя по всему это была последняя теплая ночь. Смоки, Софи и Дэйли Алис лежали на спине на вытоптанном овцами лугу, их головы были тесно сдвинуты, как яйца в гнезде, лица казались бледными в слабом свете звезд. Их головы были так близко, что когда кто-нибудь указывал на звезду, вытянутая рука была более или менее в поле зрений остальных; они могли бы провести всю ночь, говоря "вон там, смотри, куда я показываю". На коленях Смоки лежал открытый справочник звездного неба и он смотрел в него, подсвечивая себе светлячком, которого он поймал и посадил в целлофановый пакет из-под датского сыра; света было вполне достаточно, и он не слепил глаза. - Кемелопард,- сказал он, указывая на качающуюся на севере звезду; она была не очень хорошо видна, так светила на самой линии горизонта.- Это Кемелопард. - А что такое Кемелопард?
– снисходительно спросила Дэйли Алис. - По существу это жираф,- отозвался Смоки,- верблюд-леопард. Верблюд в шкуре леопарда. - Ради бога, почему же жираф?
– спросила Софи.- Как он попал туда? - Держу пари, что ты не первая спрашиваешь об этом,- сказал Смоки смеясь.- Представь себе их удивление, когда они впервые посмотрели на небо и сказали: о мой бог, что там делает жираф? Небесный зверинец промчался перед ними, начав с зоопарка и перейдя на мужчин и женщин, богов и героев; созвездия Зодиака - хотя той ночью не все звезды были хорошо видны - предстали перед их глазами. Туманность Млечного Пути, раскинувшись широкой радугой светила над их головами; Орион приподнял одну ногу над линией горизонта, преследуя свою собаку Сириус. Они раскрыли сиюминутные знаки, которыми обменивались звезды. Юпитер, мерцая, горел на западе. Смоки с детских лет читал сказки о звездах. Картинки в детских книжках были такими неопределенными и неполными, а сказки, по крайней мере некоторые из них, такими незначительными и обыденными, что Смоки казалось, что все должно быть правдой: Геракл выглядел таким же маленьким, как и он сам и его можно было отыскать на картинке только, если заранее знать, что он там был изображен и где именно искать. В это же самое время Софи думала об их собственной сказке, о судьбе их троих, связанных друг с другом так же постоянно, как созвездия. В ту неделю Земля в своем движении проходила через хвост давно пролетевшей кометы и каждую ночь звездный дождь рассыпался в черном небе; звезды вспыхивали беловатым светом и сгорали без остатка. - Некоторые из них не больше, чем камешки-голыши или булавочная головка,- сказал Смоки,- то, что вы видите всего лишь отблеск в атмосфере. Но в тот день Софи могла ясно видеть падающие звезды. Она подумала, что, наверное, она могла бы поднять одну звезду, рассмотреть ее и увидеть, как она падает - мгновенная ослепительная вспышка, которая заставляла ее затаить дыхание, а ее сердце замирало от ощущения бесконечности. Была ли это чья-то более счастливая судьба? Она нашла в траве руку Смоки; другой его рукой уже завладела ее сестра и сжимала ее всякий раз, когда в небе вспыхивала догорая звезда. Дэйли Алис не могла сказать, что она чувствовала - величие или ничтожество. Она не переставала удивляться, неужели ее голова такая большая, что может вместить в себя всю звездную вселенную, а может быть, Вселенная так мала, что может поместиться в человеческой голове. Два этих чувства боролись в ней, попеременно одерживая верх. Так звезды мелькали перед ее глазами, а потом Смоки взял ее руку, она закрыла глаза и показалась сама себе мельчайшей песчинкой, а внутри ее, как будто в крошечной коробочке светили звезды. Так они лежали довольно долго, не разговаривая, каждый испытывая странное чувство непостоянства, эфемерности Вселенной парадоксальное, но неоспоримое чувство; и если бы у звезд были лица и они сияли в небе так близко, как казалось, то они бы увидели их троих, как одно созвездие, соединенное в виде колеса на фоне темного, как небо, луга.

НОЧНОЕ СОЛНЦЕСТОЯНИЕ Окно было закрыто, но в самом углу оставалась небольшая щель и полночный ветер дул, собирая в шероховатые холмики пыль на подоконнике: комната была подходящей для НИХ и ОНИ вошли. Их было трое в спальне Софи и они стояли, тесно прижавшись друг к другу; они разговаривали, советуясь, склонив головы в коричневых кепках, их бледные лица напоминали маленькую луну каждое. - Посмотри, она спит. - Да, и ребенок спит у нее на руках. - Она крепко его держит. - Не так уж и крепко. Все как один, они подошли ближе к высокой кровати. Лайлек лежала на материнских руках, ее головка была прикрыта чепчиком от холода, она согревала своим теплым дыханием щеку Софи. - Ну, бери ее. - А почему ты не берешь, если ты так беспокоишься? - Давайте все вместе. Шесть длинных белых рук протянулись к Лайлек. - Подождите,- сказал один из них,- а где другая? - Ты должен был принести ее. - Нет, не я. - Здесь она, здесь. Они что-то доставали из туго набитого портфеля. - Конечно, не очень похожа. - Что делать дальше? - Дуй. Они что-то держали, прикрывая своими телами и дули все разом. Один из них все время оглядывался на спящую Лайлек. Они дули до тех пор, пока то, что они держали, не превратилось в другую Лайлек. - Хватит. - Теперь очень похоже. - Теперь бери... - Подожди пока... Один из них очень близко подошел к Лайлек и потянул покрывало, которым была укрыта девочка. - Посмотри, ее ручки запутались в волосах матери. - Быстрее распутай. - Бери ребенка, а то мы разбудим мать. - Возьми это.- Один из вошедших протянул огромные ножницы, которые тускло поблескивали в слабом свете ночника, и открыл их со слабым щелчком. - Не говори "гоп", пока не перепрыгнешь. Один держал ненастоящую Лайлек, другой приготовился забрать у Софи ее дочь, а третий стоял с ножницами. Они проделали все очень быстро. Ни мать, ни ребенок не проснулись, и они положили то, что они принесли, на грудь Софи. - Теперь пошли. - Легко сказать. Придется возвращаться другим путем. - Если так нужно... Двигаясь как один и беззвучно /старый дом, казалось, затаил дыхание, пока они проходили, руководствуясь каким-то одному ему известными причинами/, они подошли к входной двери; один из них подошел и открыл ее, все выскользнули в ночь и быстро исчезли вместе с попутным ветром. Лайлек ни разу не проснулась и не издала ни звука, Софи тоже спала, ничего не чувствуя. Ее сон не нарушился, за исключением того, что когда она повернулась на другой бок, окончание сна стало печальным и она почувствовала себя как никогда раньше тяжело.

ВО ВСЕХ НАПРАВЛЕНИЯХ Смоки проснулся от какого-то болезненного внутреннего толчка; но как только он открыл глаза, он сразу же забыл о причине, разбудившей его. Он проснулся и чувствовал себя так, будто была середина дня, в нем нарастало непонятное раздражение и он считал, что может быть, виной всему принятая вечером пища. Было четыре часа утра, уже час он пролежал без сна. Он крепко закрыл глаза, надеясь, что сон не полностью покинул его. Но это было именно так, теперь он мог наверняка сказать это. Чем крепче он сжимал веки, тем меньше ему хотелось снова заснуть. Он потихоньку выскользнул из-под высокой горы одеял и нащупал в темноте свой халат. Он знал единственное средство, чтобы избавиться от такого состояния - нужно было встать и бодрствовать, пока нервная система не успокоится и не потянет в сон. Он осторожно прошел по полу, надеясь не наступить на туфли или на что-нибудь другое; он не хотел беспокоить Дэйли Алис, и удовлетворенный тем, что не разбудил ее, взялся за ручку двери. Он прошел по комнатам, спустился по лестнице и включил кое-где свет. Как только он осторожно закрыл за собой дверь, Дэйли Алис тотчас проснулась. Не то, чтобы ее разбудил шум, но мирный ее сон был нарушен именно его отсутствием. На кухне горел неяркий свет, когда он открыл дверь. Тетушка Клауд сжалась от страха и слегка присела, когда увидела, что дверь открылась, а потом слабо ойкнула при появлении Смоки. У нее в руках был стакан теплого молока, а ее длинные и все еще красивые распущенные волосы, белые, как у Гекаты, рассыпались по плечам. - Как ты меня испугал,- сказала она. Они тихонько поговорили о бессоннице, хотя их шепот не мог никого потревожить, кроме разве мышей. Смоки, видя, что Клауд тоже страдает бессонницей, позволил ей согреть для него стакан молока и добавил в свой стакан немного бренди. - Послушай, какой ветер,- сказала Клауд. Наверху, над головой они услышали длинный скрип и тихий шум воды в туалете. - Что такое?
– сказала Клауд.- Совершенно бессонная ночь, и луны сегодня нет. Она поежилась. - Никто не спит, похоже на ночь перед катастрофой или перед какими-то событиями. Ну, может быть, это случайность. Она сказала это таким тоном, как если бы говорила "Господи, помоги нам". Смоки немного согрелся. Клауд перелистывала страницы поваренной книги. Он надеялся, что она не останется сидеть и ждать рассвета, он также надеялся, что и к нему придет сон. Поднявшись на лестницу, Смоки не пошел в свою спальню, где, как он знал, сон еще не ждал его. Он пошел к комнате Софи, не имея другой цели, чем просто взглянуть на нее. Ее спокойствие благотворно влияло на него и он тоже успокаивался - это было все равно, что гладить кошку. Когда он открыл дверь в ее спальню, он увидел в бледном лунном свете, что кто-то сидит на краю постели Софи. - Привет,- сказал он. - Привет,- ответила Дэйли Алис. В воздухе стоял странный запах: это был запах прелых листьев, или старых кружев королевы Анны, так еще пахнет вывернутый из земли камень. - Что случилось?
– мягко спросил он. Он подошел и сел на другой край кровати. - Я не знаю,- ответила она.- Ничего. Я проснулась, когда ты вышел. Мне показалось, что-то случилось с Софи, и я пошла посмотреть. Они не опасались своим тихим разговором разбудить Софи; когда около нее разговаривали во время ее сна, это только успокаивало ее и дыхание спящей становилось ровным и глубоким. - Как видишь, все в порядке,- сказал Смоки. - Да. Новый порыв ветра в бессильной ярости разбился о стены дома; загудели окна. Смоки посмотрел на Софи и Лайлек. Лайлек лежала, как неживая, но у Смоки было трое детей и он знал, что это обманчивое впечатление, особенно в темноте и нет причин для тревоги. Они молча стояли около Софи. Ветер неожиданно произнес какоето слово в каминной трубе. Смоки посмотрел на Алис, а она коснулась его руки и улыбка промелькнула на ее лице. Что напомнила ему эта улыбка? - Все в порядке,- сказала она. Он вспомнил, как улыбалась ему тетушка Клауд, когда они, волнуясь сидели на лужайке у дома Оберона в тот день, когда он женился; ее улыбка успокаивала его тогда. Улыбка издалека, она только еще больше увеличивала это расстояние. Знак дружбы, полученный от незнакомца. - Ты чувствуешь какой-то запах?
– спросил он. - Да, то есть нет. Вернее, он был, но исчез. Все так и было. Комнату наполняла только ночная прохлада. Порыв ветра приподнял легкие занавески, и они коснулись его лица. Ему казалось, что это Не Братец Северный ветер, а многоугольный дом поднял паруса и плывет сквозь ночь, меняя направления, в неизвестное будущее.

КНИГА ТРЕТЬЯ

Все приходящие входили в личные апартаменты через зеркальную дверь, которая вела в галерею и всегда была закрыта. Она открывалась, если по ней поскрести и сразу же закрывалась.

СЕН-СИМОН Прошло двадцать лет. Поздним осенним вечером Джордж Маус стоял на третьем этаже своего городского дома у окна библиотеки, а потом пошел по маленькому крытому переходу, который соединял его окно с окном бывшей кухни в многоэтажном доме, который примыкал к его владению. Бывшая кухня была темной и холодной. От его дыхания шел легкий пар, который был хорошо виден в свете фонаря. Крысы и мыши разбегались от света под его ногами, он слышал скрежет и топот их маленьких лапок, но ничего не видел. Не открывая двери /ее не было там уже много лет/, он прошел через холл и осторожно пошел вниз по лестнице; осторожно потому, что лестница была разрушена и многих ступенек не хватало.

ЛЮДЕЙ НЕ ВПУСКАТЬ Внизу на этаже горел свет и слышался смех; люди приветствовали его, входя и выходя из своих комнат, неся приготовленный обед; дети гонялись друг за другом по комнатам. Первый нежилой этаж использовался под склад и там было темно. Джордж, высоко держа лампу, прошел по темному холлу к входной двери и увидел, что ее тяжелый засов уже закрыт, цепочки и замки тоже заперты. Обогнув лестницу, он подошел к двери, ведущей в подвал, доставая по пути огромную связку ключей. Каждый раз, когда он открывал дверь подвала, он беспокойно думал, не повесить ли новый большой замок; старый замок был игрушкой для такой двери, он был снят со старого саквояжа и любой мог сломать его. Но он всегда считал, что новый замок может вызвать любопытство у людей и тогда достаточно будет толкнуть дверь плечом и не выдержит никакой новый замок. О, все бывают очень осмотрительными, когда хотят что-то скрыть от людских глаз. В конце лестницы он стал еще более внимательным /бог знает, что могло быть там среди пыльных бумаг, старого мусора и самых невероятных обломков/. Однажды он уже наступил на что-то большое, мягкое и неживое и четь не сломал себе шею. Дойдя до конца лестницы, он повесил лампу, подошел к углу подвала и встал на старую толстую балку, удерживая равновесие и пытаясь дотянуться до высоко висящей, не поддающейся крысиным зубам полки. Он получил подарок, который давным-давно был предсказан ему тетушкой Клауд /подарок был оставлен ему незнакомцем и это были не деньги/, задолго до того, как он узнал об этом. Маус вообще отличался скрытностью и совал нос в чужие дела. Всех восхищала власть и дурманящий запах гашиша, который казалось всегда будет у Джорджа и всем хотелось бы иметь то же самое; но он не собирался посвящать их в свои дела. Одним маленьким кусочком наркотика он доставлял людям счастье и у него всегда были наготове сигареты, набитые гашишем; хотя иногда после нескольких выкуренных сигарет он смотрел на одурманенных людей и его охватывало чувство вины за собственную радость и за то, что его огромный удивительный секрет умрет вместе с ним; он никогда не рассказывал об этом ни одной живой душе. Именно Смоки однажды непреднамеренно раскрыл перед Джорджем источник его великого будущего. - Я где-то читал,- сказал Смоки /это была его обычная манера начинать разговор/,- что лет пятьдесят-шестьдесят назад где-то в твоем районе располагалась Средневосточная торговая компания. Большинство служащих были ливанцами. Маленькие лавочки и магазинчики приторговывали гашишем. Ну, знаешь, вместе с ирисками и халвой. За пять центов можно было купить очень много: большие толстые куски, как шоколадные батончики. И они действительно очень походили на шоколадные батончики. ...При этих словах Смоки Джордж почувствовал себя, как загнанная в угол мышь, которую ударили по голове большим деревянным молотком. Впоследствии, когда он спускался в подвал за запасами наркотика, он казался себе ливантийцем с козлиной бородкой, крючковатым носом, лысым педерастом, который снабжал сигаретами уличных мальчишек с оливковыми глазами. Он поспешно взобрался на старую балку и поднял крышку деревянного ящика, расписанного затейливыми буквами. Осталось не так много. Скоро придется пополнить запас. Бруски лежали друг на друге, покрытые толстым слоем серебристой фольги. Между ними были расположены желтоватые промасленные листки бумаги. Сами брусочки тоже были обернуты бумагой. Он вынул два пакета, что-то подсчитал, шевеля губами, а потом неохотно положил на место один брусок. Это не будет продолжаться долго, так он говорил много лет назад, когда узнал, что это такое. Он закрыл брусочки промасленной бумагой, а затем фольгой, опустил крышку и прижал ее старыми согнутыми гвоздями; для верности он еще прихлопнул сверху рукой так, что взлетела пыль. Спустившись с балки, он поднес брусок к свету и внимательно исследовал его, как будто видел впервые. Он осторожно развернул брусок. Он был темный, как шоколад, размером с игральную карту, восемь дюймов толщиной. На бруске был отчетливый отпечаток. Торговая марка? Стоимость? Таинственный знак? Он никогда не мог определить, что именно это было. Он оттащил балку, которой пользовался, как ступенькой на место в угол, взял лампу и начал подниматься вверх по лестнице. В кармане его жакета лежал маленький кусочек гашиша столетней давности; Джордж Маус давным-давно решил, что никогда не будет прибегать к его могуществу.