Чтение онлайн

В сон я так и проваливаюсь возле старшего, скрючившись, словно младенец. С мыслями, что мне, взрослой девочке, очень нужна сейчас мама. Не за тысячи километров, а прямо здесь и прямо сейчас. У нее уже взят билет, и через месяц она будет баюкать меня в объятиях. Главное – продержаться и не сойти с ума.

Просыпаюсь. От первого же движения морщусь: тело затекло. Все-таки детская кровать не место для взрослых. Но так спокойней. Мне. Двигаюсь медленно, чтобы не разбудить старшего. Двигаюсь быстро, чтобы успеть к плачущему младшему, прежде чем его легкое хныканье перейдет в слышимый соседями рев. В очередной раз раздваиваюсь в этой необходимости угодить всем.

– Иду, иду. – Плач становится громче, но мгновенно прерывается, стоит крошечному носику учуять меня и молоко. Хотя, наверное, в его мозгу это общий запах. Молочная мама. Почти молочный поросенок, поданный семье на обед. Разбирайте на кусочки и требовательно тяните руки: «Еще. Еще».

Чтобы не уснуть, беру телефон, с вечера оставленный на тумбе. Уменьшаю яркость экрана до минимума. От этого болят глаза, зато не разбужу никого. Шесть утра. На экране мобильного высвечиваются непрочитанные сообщения. Их немного. Видео от подруги с подписью: «Учимся читать». Ее дочь старше моего всего на полгода. А что могу противопоставить я? Учимся говорить? Тру глаза с набегающими слезами от чувства собственной ущербности. Даже родить здорового ребенка не смогла. Видео не смотрю, но улыбающийся смайл с поднятым вверх пальцем отправляю. А вот следующее – не переживай, все будет хорошо, просто говори с ним больше – оставляю без ответа. Больше говори, больше читай, больше играй… «Какие у вас игрушки есть дома? – ехидно спрашивала меня невролог на последнем приеме. – Так в них же еще и играть надо!». А я и не знала. Для красоты купили. Жаль, что колкие ответы я придумываю лишь спустя несколько дней.

Младший отваливается от груди, как сытая пиявка. Теперь проспит до девяти, а то и до десяти. Но старший поднимется через час, так что спать уже нет смысла.

Сообщение от лучшей подруги открываю с опаской. Вчера, не сдержавшись, завалила ее своими страхами об испорченном будущем сына. Плакала через буквы, что нет ни сил, ни веры. И лучше бы я замолчала, а он говорил. А ее ответ малодушно читать не стала. И вот теперь открываю.

«Мать, ты же понимаешь, что у тебя депрессия. Ты записалась к психологу, что я тебе скинула? Ты никому не поможешь, если будешь продолжать в том же духе. Волнуюсь за тебя».

К психологу я и впрямь записалась. Онлайн. Куда я пойду с двумя детьми? Но смысла в этом особого не вижу. Чем он мне поможет? Научит ребенка за меня говорить? Да и стоимость консультации – две тысячи. Это два занятия у логопеда. Или прием у хорошего невролога. Или восемь книжек с заданиями… И лишь треть от цены лекарств, прописанных сыну. Говорят, если оформить инвалидность, то будут что-то платить. Но мы вроде пока тянем. «Будем тратить сколько нужно, не волнуйся!» – говорит муж, а сам сжимает зубы, когда я озвучиваю цену недели в реабилитационном центре – почти сотня. Тысяч. К счастью, рублей. Я уже отправила запрос на точную сумму. И записалась попутно к нескольким профессорам в Питере. В нашем мини-городе на Крайнем Севере мы обошли уже всех врачей, отвергающих лечение и диагнозы друг друга. Надо двигаться дальше. Страшно, конечно, тащить с собой двухмесячного ребенка: двое суток на поезде, самолеты зимой от нас не летают – погодные условия не позволяют. Но и упускать время больше нельзя.

Бездумно листаю ленту в соцсетях. Просматриваю фото улыбок, путешествий и достижений чужих детей. Думаю, сколько в них процентов честности, а сколько притворства. Пересчитываю лайки под своим вчерашним постом: улыбающаяся я, прижавшийся старший и прячущий лицо на моей груди младший. Фальшивое: «Мы счастливы».

Поднимаюсь с кровати, смотрю в окно на медленно поднимающееся солнце. Говорят, самая темная ночь перед рассветом. Только у нас, видимо, бесконечная полярная ночь. Север же.

Допиваю вторую чашку чая, когда слышу, как по полу шлепают босые ноги и сын что-то лопочет в поисках меня. Хочется спрятаться. Пусть ищет – вдруг, не найдя, как закричит: «Мама». Делайте вид, что не понимаете его – уговаривают нас окружающие. Польза от этого совета только одна: сын научился самостоятельно наливать себе молоко и отрезать хлеб. С тех пор муж ножи не точит – боится за сына, а может, за меня. Слишком уж беспокойно на меня поглядывает, когда я на пару секунд выпадаю из реальности с ножом в руках.

Кормлю сына манной кашей. Говорят, она не полезна, но он ее любит.

– Каша, манная. Ее делают из пшеницы. Дуй, если горячо. Да, вот так, еще подуй. Кушай. – Я похожа на ходячий справочник, озвучивающий все свои действия. Тарелка пластиковая, красная. Футболка хлопковая, голубая. Ложка металлическая, серая. «Озвучивайте все, что делаете – и ваш ребенок заговорит в полтора года», – советуют в книгах о материнстве. Интересно, у их авторов есть дети? Больше одного, идеального? Или только я бесполезна в роли птицы-говоруна?

– Молодец, теперь бери полотенце. Вытирайся. Да, вот так. Будешь еще что-то? – Мотание головой в ответ и тихое, словно мяуканье полудохлого котенка, «неаааа». Хоть что-то. «Да» от него не услышишь, только резкий кивок.

– Тогда пойдем умываться. Открываем кран, включаем воду. Нет, слишком горячо, сейчас сделаю теплую. Смешиваем горячую и холодную воду, и получается… – пауза, – правильно, теплая.

Иногда мне кажется, что я уже сошла с ума и никаких детей у меня нет. Я просто зачем-то говорю вслух. Недавно поймала себя на том, что в магазине начала объяснять, что нам надо купить, продуктовой тележке. Не очень громко, но женщина, стоящая рядом, как-то слишком быстро отошла от меня.

Начинается стандартный день бесконечных занятий. Логомассаж языка и щек. Лекарства. Разбрасывание круп по кухне – развитие мелкой моторики. Я говорю. Он молчит. Потом тычет во все предметы: «Скажи». И я в сотый раз повторяю: холодильник, трактор, кошка, папа, микроволновка, экскаватор, корова… И так до боли в горле. Достаю очередную книжку, которая должна развить ребенка, но пока только натирает мозоль на моем языке.

– Ну, получше, конечно. Да-да, разговорится, – слышится из комнаты. Муж говорит со своей мамой. Как всегда, якобы оптимистичный. А может, и правда верит, что все будет хорошо. В конце концов, это я по ночам сначала долго отхлопываю слова для лучшего запоминания, читаю сказки и пою колыбельные, пока горло не захрипит. Массирую каждую мышцу. Молюсь. А потом рыдаю до захлебывания. Впрочем, муж зарабатывает деньги, любит сыновей до безумия и обнимает меня, когда мне это нужно. И я точно сойду с ума, если в лучшее перестанет верить и он.

– Я вчера слышал, как он сказал – один. Непонятно, конечно, но все-таки, – продолжает муж, а мне хочется чем-нибудь в него кинуть. Если бы. Вечно ему что-то слышится в бессвязном лепете.

Открываю книжку. На странице с цифрами. Наверно, чтобы потом ехидно сказать: «Ага, как же, слышал ты».

– Одын. – Слышу и замираю.

– Два. – Растерянно смотрю на сына, тычущего в цифры.

– Тиии. – Чувствую, что текут слезы. Отворачиваюсь – сын нервничает, когда я плачу. А за спиной звучит:

– Четыле. Пят. Шесь…

Пауза. И завершающим выстрелом:

– Сем!

– Макс! – кричу. – Он считает! Он вслух считает!

Тут же замолкаю. Не спугнуть бы. Вдруг это случайность, которая больше не повторится. Но сын опять повторяет: «Одын, два, тиии…». Муж приходит на слове «четыле». Я утыкаюсь в него и трясусь всем телом, не в силах сдержать рыдание. И тут звучит какое-то жалобное: «Ма-ма».

– Он ска-ка-ка… Зал. – Я заикаюсь от нервного перенапряжения. Понимая, сколько работы впереди. И все же – главный шаг мы сделали. Пусть пока и «одын».

 Ульяна Киршина

 По утрам возле меня появляется яйцо. Точнее «камушек», из которого сначала появляется одна лапка, потом другая, еще две… Каждый раз я должна восхищенно вскрикивать. «Сегодня у тебя родился милый стегозаврик!» – объявляет мой сын, когда «яйцо» полностью трескается. Иногда он бывает злобным тираннозавром, драчливым анкилозавром, задумчивым диплодоком… И никогда ихтиозавром. «Только не мыться! Я буду мокрым!» – рыдает он по вечерам при любом намеке на душ. Мы вздыхаем и выдыхаем – проходили такое со старшим. Тот это все же перерос и, кажется, отрастил жабры и полную невосприимчивость к холоду. Ничем другим не объяснить его долгосрочные барахтания в ванне, реке, озере – подставляй любой водоем, пока не посинеют губы и кожа не покроется гусиными мурашками. И даже после этого он лезет в воду, отстукивая зубами чечетку: «Я-я-я не-е-е за-ме-ме-ме-рз!». Младший с ужасом поглядывает на это с берега, не давая стащить с себя ни клочка одежды. Одетого же в воду не кинут!