Чтение онлайн

Перед тем, как отправиться к ним в гости, Марина описала его: Он настоящий уродец… но я очень его люблю… Он и Габриэлла поддерживали меня все эти долгие месяцы, пока длилась кошмарная история с Алессандро, не бросили меня одну, да и к тому же, – понижая тон, чтобы придать голосу сексуальности, – я просто не выношу одиночества. Это было как в классической мыльной опере: они так помогли мне, и-хотя-они-страшны-как-смерть, я даже за глаза говорю о них хорошо. Конечно, Марина никогда не видела дальше своего носа.

Несмотря на то, что Риккардо далеко не красавец и действительно может показаться смешным, он напрочь лишен комплексов. Про таких, как Риккардо, в Риме говорят «ну и тип!», но ему было плевать. Он говорил и говорил битых полчаса, задавал вопросы и часто сам же на них отвечал. Еще у него была своя манера поведения в споре – в этом он был настоящим профессионалом, потому что, хотя он о многом умалчивал, его рассуждения, в которых не хватало логических связок, – когда привыкнешь к его акценту и к проглоченным согласным – были выстроены идеально. Он перескакивал с литературы (он любил Селина[24] – хотя он и пострадал за историю с антисемитизмом, романистом он был просто гениальным), к истории конфликтов на Ближнем Востоке (я тли месяца жил в Иелусалиме, собилая мателиалы для диплома!), на итальянскую политику, к которой он испытывал почти плотскую страсть. О последней он знал больше, чем все остальные, потому что освещал работу парламента.

Ужин в его доме пришелся на жаркие деньки кризиса левого правительства в посткоррупционной Италии.[25] Берлускони сидел дома, Проди спокойно управлял страной, которая двигалась к введению евро. Конечно, это приведет к тому, что средний класс столкнется с большими трудностями, социальные расходы резко сократятся, а итальянцы, разбогатевшие на облигациях, с трудом ко всему этому привыкнут.

К тому же к власти рвется крупнейшая левая партия и ее глава. Это были дни нового взлета Берлускони, когда он был за левых. Это были дни, когда парламент пытался найти решение для выхода из конфликта интересов и провести реформу итальянской политической системы. Конечно же, тем вечером говорили только об этом. Габриэлла, подруга Риккардо, вела себя очень тихо, казалось, она довольствовалась ролью зрителя и не хотела участвовать в разговоре. Несмотря на профессию юриста, она была очень робкой. Ростом она была со своего друга и из-за этого ходила без каблуков. Десять лет назад она приехала из Сан-Джованни Ротондо, откуда родом падре Пио,[26] и обалдела от людей, вращавшихся вокруг Риккардо. Впрочем, она не потеряла внутреннего равновесия и желания жить одной.

Она закончила педагогическое училище и вела себя так, как будто в этом было что-то постыдное. С Риккардо она открыла для себя чтение, он гордится тем, что распахнул перед ней ворота нового и прекрасного мира литературы. Судя по тому, как он устроен, можно предположить, что все заслуги за произошедшие с Габриэллой за последние тридцать лет перемены, он приписывает себе. Казалось, что он тащит ее вперед, а она этим очень гордится, но, проведя с Риккардо полчаса, я понял, что ей пришлось выбирать между войной с ее Принцем и полным ему подчинением. Естественно, она выбрала второе.

За ужином были еще двое коллег Риккардо и Марины – Марко и Фабио, все они – бывшие студенты Школы журналистики одного частного римского университета. И теперь Марко и Фабио работали в «родственной газете». Когда они говорили об этом, в их голосе сквозило презрение: казалось, что они хотели заниматься большой журналистикой, и только из-за внешних причин (живут-то они журналистскими заработками) им приходится работать на газету, которая – как они сказали с интонацией людей-которым-гораздо-прятнее-быть-левыми-чем-правыми – «не совсем совпадает с нами во взглядах».

Позже, с опозданием, как настоящая звезда, явилась Симона, светский обозреватель газеты «Иль Темпо»,[27] с которой Риккардо знаком сто лет. Одинокая, разменявшая четвертый десяток, экспансивная женщина и, что особенно важно, свидетельница на будущей свадьбе Габриэллы. Приготовления к браку с Риккардо уже начались и продлятся, по традиции, как минимум полтора года. Вторая свидетельница, естественно, Марина.

«Послушайте, если это правительство провалится, вся ответственность ляжет на Бертинотти», – говорит Фабио, и тут же вклинивается специалистка по сплетням со словами: «Мне кажется, что Фаусто – единственный приличный итальянский политик». Она говорит это таким тоном, как будто является специалистом в политике, но неожиданно портит впечатление: «К тому же, он элегантнее, чем Д’Алема, не говоря уже о Берлускони!». В этот момент и Марина чувствует необходимость влезть в разговор, разъясняя, что партия Бертинотти[28] – единственное, что может помочь социальной политике и беднякам.

Тут Риккардо не сдерживается и, глотая слоги еще больше, заводится: «Ну да, он что, наш новый Че Гевала? Да блось ты, бога лади!» «Ну, уж извините, Че – это совсем другое дело, – с искренним жаром наступает Марина, и кажется, что в этот момент она не думает ни о макияже, ни о прическе – она обращается к Риккардо с явным вызовом, смешанным с болью, потому что задето дорогое ей имя. – А знаешь, почему? – тут ее голос приобретает накал шекспировской трагедии. – Потому что он умер за свои идеи!».

Все были ошеломлены. Поглядев в глаза Риккардо, я понял, что он больше не хочет ничего говорить, а Марко начал рассказывать, как он сражался в рядах бывшей Компартии Италии, как он предлагал одному райкому партии переписать устав, и как они пытались установить военную дисциплину, чтобы проводить политику на местном уровне. Создалось ощущение, что его до сих пор раздражает, что его остановили. Ему, не прошедшему опыт общественной работы в школе и на службе, сразу бросились в глаза разобщенность и отсутствие взаимопонимания. Пока я слушал его, мне казалось, что раздражение коренилось в его политической несостоятельности, но он упорно продолжал гнуть свое, пока циничный Риккардо, голосом, не допускающим возражений, не поставил точку в этом разговоре: «Д’Алема хочет уплавлять плавительством, только чтобы оно не досталось длугим… особенно Плоди. А связь с Беллускони только доказывает, что ему всего лишь нужно убрать нынешнего плезидента Совета министлов. Но все это касается их политической кальелы, но никак ни клизиса в стлане, потому что это в Италии никогда никого не интелесовало».

Я разделял его позицию, и пока Риккардо высказывал свое мнение, я следил за Мариной, которая с удовольствием и интересом обсуждала со светской обозревательницей последние достижения пластической хирургии, продемонстрированные Альбой Париетти.[29] Обсуждая детали новых методов пилинга кожи, Марина на несколько секунд замешкалась перед столом и с притворной неловкостью перевернула одну из тарелок Риккардо, чтобы узнать, какой марки его фарфор. Она выглядела совсем уж неестественно и комично, когда Симона начала сыпать именами всех телевизионных звезд – естественно, ее друзей, называя их только по имени без фамилии, – которых она встретила на дне рождения одного влиятельного замминистра по экологическим вопросам, отмечавшемся в «Джильде»[30] накануне вечером. Я пытался переключиться обратно на Риккардо, который продолжал расхваливать циничность в политике, цитируя Цезаря и Августа, и мне все больше казалось, что я попал в фильм Этторе Скола, показавшего наслаждавшийся жизнью Рим семидесятых.[31] С единственной разницей – я тоже участник этого фильма. В какой-то момент я почувствовал себя чужаком в этой компании, вспомнив чистоту помыслов и юношеский идеализм во время подготовки к университету, но это продлилось лишь одну секунду. Я вернулся к разговору, слушая Риккардо и Фабио, двух главных критиков итальянской политической системы, и начал высказывать свое мнение. Честно говоря, я находил их мысли более интересными, чем банальное обсуждение внешней политики, которым мы с коллегами занимались уже много лет. Особенно мне нравилась страсть, которую эти люди вкладывали в свою аргументацию, я находил в этом нечто близкое моему вечному агностицизму. Риккардо казался мне все более интересным, и вообще все это напоминало мне дебаты моего отца с его друзьями об Фанфани Андреотти и о невероятном деле Леоне[32] в долгие летние дни, когда мы все были маленькими и проводили вечера у моря, на летних квартирах. Я задавал себе вопрос, как же мне удалось оказаться в ситуации, которая когда-то казалась мне такой недостижимой.

11

Пожалуйста, я прошу тебя, давай закроем все окна, Андреа, мне страшно, закрой скорее, умоляю, – в голосе Марины слышатся одновременно жалобные всхлипы и приказные ноты. Я не понимал, чего она хочет. Мы были в постели, и уже наступил субботний день, вчерашний ужин у Риккардо закончился очень поздно. Потом мы с Мариной продолжили его в одном из баров, находящихся за домом на небольшом треугольнике между пьяцца Навона, пьяцца дель Фико и Кампо дей Фьори. Пили что-то крепкое, но ощущения, что мы напились не было, потом танцевали в маленьком пространстве у стойки, среди столиков, которыми был наполнен этот бар. Это было одно из мест, в которых всегда полно народу и которые в печенках сидят у старых обитателей этих кварталов, потому что, начиная с вечера четверга и до понедельника, заполняются машинами и мопедами римлян от двадцати и старше. Они приезжают с окраин, из спальных районов, и эта часть Рима превращается в огромный гараж под открытым небом. Количество баров и ресторанов за последние пять лет неожиданно увеличилось, как и в других городах, старые магазины и лавки начали скупать новые владельцы, превращая их в бары для орав молодых менеджеров (слишком сильно сказано, учитывая род занятий бездельников, которые скрываются за этим модным словом) и адвокатов. Или открывали этнические лавочки с одеждой и побрякушками индийских цветов, как говорила Марина, добавляя тоном, исполненным важности и презрения, что это все дешевка.

В таком баре в переулке за моим домом мы пили джин – тоник и мило танцевали, изучая взглядами тела друг друга, предвкушая грядущий секс. Казалось, что ночь не кончится никогда, и мы не хотели уходить от этих звуков, которые, когда наши уши привыкли к грохоту, показались нам до странности знакомыми.

Взгляд Марины был мечтательным и полным желания. В ее больших внимательных глазах, как всегда идеально подведенных, выражалось искреннее удивление. Для нее было удивительно ощущать себя счастливой. Привычная для нее поза жертвы, с которой я по-настоящему познакомился только позже, не предполагала положительных эмоций. Мне показалось, что желание влюбиться, которое она держала под контролем из-за истории с коллегой (психом), то, что она не позволила себе прожить ее до конца, как она того хотела, из-за того, что уйти от той женщины Алессандро не мог, наконец-то выплеснулось на меня.