Чтение онлайн

— У него нормальные усы, Арди, — в шутку пожурила Тесс. — Так вот, Виктор от неожиданности дергает не ту струну, и контрабас издает звук, который… — Тесс зажала рот ладонью, давясь смехом. — Который больше всего похож на то, как если бы медведь наступил на кошку.

Ард не выдержал и рассмеялся. Тихо, коротко, но рассмеялся — впервые за весь день.

— И? Дальше?

— Дальше хуже. Густав сидит с красным носом, зажимает его платком и повторяет: «Это мой лучший инструмент, это мой лучший инструмент». А Виктор пытается извиниться, но каждый раз, когда начинает говорить, он машинально прижимает контрабас к себе, и тот издает очередной стон.

— Тесс, я бы, наверное, там уже умирал.

— Все и умирали, — продолжала заливисто хохотать Тесс. — Все, кроме режиссера. Тот сидит в первом ряду и пьет воду. Стаканами. Потом достает платок, вытирает лицо, поворачивается к нам и говорит. Спокойно так. Ровно. Как Александр, когда расщедрится на пару слов, — Тесс надула щеки и сделала голос ниже. — «Господа, я полагаю, что в контракте каждого из вас прописана обязанность извлекать из инструментов музыкальные звуки, а не подражать скотному двору».

— В какой-то степени справедливо, — сдерживая улыбку, постарался серьезно произнести Арди.

— И вот Виктор, пытаясь положить контрабас, задевает пюпитр. Пюпитр падает, — Тесс запрокинула голову и позволила ветру чуть разметать волосы. — Ноты разлетаются в сторону. Густав, который в этот момент пытается вставить новую струну, получает пюпитром по колену и роняет виолончель прямо на пол и издает звук, после которого уже смеется даже режиссер.

— Виолончель-то хоть цела?

— Да цела, конечно, — отмахнулась Тесс. — Колено Густава, кстати, тоже. Репетицию-то остановили всего на двадцать минут. Чтобы отсмеяться. И принести новый пюпитр.

Ард слушал и чувствовал, как тяжесть в груди пусть и не уходила, нет, она была все еще там, но отступала. Сдвигалась куда-то на периферию сознания. Как шум улицы, который перестаешь замечать, когда рядом звучит голос, который хочешь слышать.

— А ты? — спросил Ард.

— Арди, я смеялась так, что не могла петь еще минут пять после того, как все успокоились! — с неподдельной радостью воскликнула Тесс. — Режиссер сказал, что если я еще раз хихикну, он заменит меня на Густавову виолончель, потому что та, цитирую, «выражает больше эмоций».

— Жесткий человек, — вздохнул Ардан.

— Замечательный человек, — возразила Тесс. — Он просто устал от нас. А мы устали друг от друга. Конец сезона. Все на нервах. Еще газетчики осаждают все выходы и входы в театр. Люди Бельского их шугают, но… — Тесс покачала головой. — Получается, Арди-волшебник, иногда нужно, чтобы что-нибудь упало, чтобы все вспомнили, что они люди, а не Лей-механизмы.

Они шли дальше. Тесс рассказывала дальше. О новых аранжировках, о ссоре между первой и второй скрипкой, о том, как флейтистка принесла на репетицию щенка и тот уснул прямо под дирижерской тумбой.

Ард слушал и ловил каждый ее жест.

Плавный поворот головы, легкий взмах руки и быстрый взгляд на спутника, чтобы убедиться, что тот улыбается. Каждый её жест, даже спустя столько времени, казался Арди маленьким чудом. Он ловил свет фонарей на ее волосах и отблеск смеха в ее глазах; ловил запах весенних цветов, распускающихся у ручья, лавандового крема и чего-то неуловимого, что принадлежало только ей.

— Такси! — вдруг воскликнула Тесс и, оставив Арда, бросилась к краю тротуара, размахивая рукой.

— Куда? — крикнул Ард ей в спину.

— Увидишь!

Из-за угла вырулил черный автомобиль с желтой полоской от переднего капота, через крышу и вплоть до багажника. Тесс нырнула внутрь, утянув Арда за рукав.

— На Бальеро, — сказала она водителю.

Тот кивнул и, молча поправив кепку, тронулся вверх по улице.

— Тесс…

— Когда ты в последний раз был на Бальеро не по делам, а просто так?

Ард задумался и не смог вспомнить.

— Так я и думала, — кивнула Тесс и устроилась поудобнее, положив голову ему на плечо.

Бальеро ночью, как и главные улицы Нового Города, отказывался спать. Этот район жил по собственному, весьма своеобразному расписанию, в котором тьма и луна не являлись поводом для сна, а, скорее, совсем не против.

Тесс привела его на улочку, где Арди прежде никогда не бывал. Совсем небольшая, мощеная искусственно состаренным булыжником, с низкими арками и вывесками, написанными от руки, а не распечатанные в типографии.

Под одной из таких арок теплился свет и доносились звуки чужих голосов.

— Поэтический уголок? — с удивлением спросил Ард.

— Ты знаешь? — с не меньшим удивлением переспросила Тесс, будто Ардан ни демона не смыслил в искусстве…

Ладно, он действительно вообще ничего не понимал в высоких творческих материях. Кроме, разве что, того, что ему объясняла сама Тесс.

— Слышал, — пожал плечами Арди, причем ему казалось, что слышал он об этом месте тоже от Тесс. — Но никогда не бывал.

— Тогда идем.

— Тесс, я ничего не понимаю в поэзии.

— Тебе и не нужно понимать, — улыбнулась красавица. — Тебе нужно слушать. Ты же сам нашел стихотворение в архиве Арены и прикрепил его к гримуару. Значит, не все потеряно и мой муж совсем не чурбан.

Они спустились по шершавым каменным ступеням. Внутри было тесно, воздух пропах дешевым дымом и теплом железной, дровяной печи. Низкий потолок давил на плечи, кирпичные стены душили тесным кольцом, а оплывшие свечи в бутылках трепыхались на сквозняке.

На маленьком возвышении стоял парень. Худой молодой человек в очках, с длинными волосами, собранными в какой-то сложный хвост-косичку. Он читал о дожде, который падает на город и смывает с улиц вчерашний день, а вокруг собрались десятки восторженных слушателей.

Арду все это казалось чересчур претенциозно и, возможно даже, бессмысленной тратой чернил и бумаги.

Тесс же внимательно слушала, чуть склонив голову набок. Так что уже вскоре Ард смотрел не на поэта, а на нее. На то, как подрагивали ее ресницы, когда строки поэта находили особый отклик. На то, как она беззвучно шевелила губами, повторяя за незнакомцем слова, которые ей особенно нравились.

Поэт закончил, несколько мгновений купался в овациях и, свернув лист в трубочку, удалился. На смену ему вышла женщина. Уже немолодая, с виду категорически грузная, и в бесчисленном множестве раз заплатанном платке. Она обвела «зал» взглядом и начала читать о своей матери, и о том, как та пекла хлеб по утрам.