Чтение онлайн

В Омске я первым делом нашёл представительство кооператива, направившего меня в эту поездку. Встретив необычайно тёплый приём, я стал убеждать руководство в необходимости наладить регулярное получение конструкторских данных из Америки и предложил свою кандидатуру в качестве агента. Со мной согласились, даже готовы были снабдить деньгами на поездку, но имелось одно серьёзное затруднение. В окрестностях Омска шли непрекращающиеся бои между различными вооружёнными группировками. Все выезды из города были блокированы.

В то время в Омске находился профессор Иннокентий Павлович Толмачёв – известный геолог и один из инициаторов создания Полярной комиссии [60] . Он планировал научную экспедицию по сибирским рекам Иртышу и Оби с последующим выходом в Северный Ледовитый океан. Узнав о моём намерении добраться до США, Иннокентий Павлович предложил составить ему компанию. «Это, конечно, неближний путь, но, боюсь, в нынешней ситуации единственно возможный», – сказал он. Так неожиданно для себя я стал участником полярной экспедиции.

План был такой: сперва доплыть до Обдорска [61] на небольшом пароходе, предоставленном Толмачёву нашим кооперативом (за это мы обещали распространять продукцию кооператива в отдалённых селениях). Затем пересесть на морское судно и, обогнув полуостров Ямал, выйти к северной оконечности острова Вайгач. Там работала гидрологическая метеостанция, с которой велось наблюдение за дрейфующими льдами в проливе между островами Вайгач и Новая Земля. Дважды в год к ней подходил ледокол, на котором Толмачёв рассчитывал добраться до Архангельска.

Перед отъездом я получил дополнительное задание. Специальным декретом Временное сибирское правительство уполномочило меня передать в российские посольства Лондона или Копенгагена (а при необходимости, и Америки) запрос о предоставлении мне фондов на покупку необходимого оборудования для оснащения местной радиостанции. В то время радиосвязи в городе не было, хотя со дня на день ждали прибытия оборудования и специалистов из Франции.

В конце июля 1918 года наш пароход вышел из Омской гавани, взяв курс на Северный Ледовитый океан. Общество на борту подобралось отменное. Я тесно сошёлся с профессором Толмачёвым, и нашу дружбу, начавшуюся в экспедиции, мы пронесли через многие годы. Помимо нескольких членов кооператива и судовой команды, в группу входил также ихтиолог, изучавший состав и численность промысловых видов рыб. Благодаря его исследованиям и расторопности кока на ужин нас всегда ожидало какое-нибудь изысканное рыбное блюдо.

Это путешествие предоставило мне уникальную возможность увидеть совершенно иную Россию. Обь – одна из самых протяжённых рек в мире. Она берёт своё начало в Алтайских горах, пересекает Западно-Сибирскую равнину и, преодолев расстояние в три с лишним тысячи вёрст, впадает в Северный Ледовитый океан. В то время крупных поселений по берегам практически не встречалось. Густая непроходимая тайга подступала, казалось, к самой воде. Летом всякое сообщение осуществлялось исключительно на лодках, а зимой – на санных упряжках. Плыли мы медленно, с частыми остановками и высадками на берег, что давало возможность познакомиться с местными жителями. Во многих деревнях люди ничего не знали о революции, а даже если и слышали, то вряд ли понимали смысл этого слова.

Эта часть страны была завоёвана в XVI веке казаками под предводительством Ермака. В течение многих лет царское правительство ссылало сюда политических и уголовных преступников. Отдельные племена заимствовали некоторые элементы культуры русских переселенцев, но большинство сохранило свою этническую целостность. Пример такого «заимствования» мы смогли наблюдать в посёлке Берёзов, на стыке рек Сосьвы и Оби, где группа туземцев под предводительством шамана водила хоровод вокруг нескольких бутылок водки.

Там же, в Берёзове, на вершине холма мы набрели на следы древнего поселения. Профессор Толмачёв был уверен, что оно существовало задолго до покорения Сибири Ермаком, о чём свидетельствовала форма найденных им керамических изделий.

В низовьях Обь простирается на несколько вёрст в ширину и похожа на море. Чем ближе к северу, тем пустыннее становились её берега, и под конец мы уже не чаяли, когда доберёмся до Обдорска.

Несколько дней ушло на переговоры с рыбаками, которые ни за что не соглашались плыть на Вайгач. Профессор Толмачёв использовал задержку для этнографических наблюдений. Мы объехали многие окрестные поселения, знакомясь с традициями и бытом юраков [62] , остяков [63] и остяко-самоедов [64] , и я с восторгом наблюдал, как некоторые племена ловят сетями не только рыбу, но и уток, гусей и другую пернатую дичь. Мы также посетили специальное святилище, где язычники поклонялись своим древним богам. На жертвеннике, обнесённом изгородью из воткнутых в землю луков и стрел, лежали традиционные подношения: шкуры оленей и предметы домашней утвари.

Наконец, нам удалось уговорить капитана небольшой рыболовецкой шхуны взять нас к себе на борт, и через две недели, несмотря на плохую видимость и довольно сильную качку, мы подошли к гидрологической станции. Туман в последний день был настолько густым, что даже вода за кормой не виднелась, а только угадывалась. За неимением радио лоцман ориентировался по звуку. Один матрос палил в воздух из винтовки, другой бил в судовой колокол, после чего все замолкали, прислушиваясь к ответной пальбе с земли. Как мы не разбились о прибрежные скалы – ума не приложу.

Станцию обслуживали два русских гляциолога и семья эскимосов. Гляциологи работали вахтовым методом (два года во льдах, два года на Большой земле) и теперь с нетерпением ждали ледокола, который должен был доставить их сменщиков. Ледокол находился в пути уже несколько недель, но с ним потеряли связь. Опасались, что он вообще не придёт – не сумеет пробиться сквозь льды. Тем более, что сезон навигации официально завершился в день нашего приезда – 1 сентября.

Нужно было решать: оставаться на станции в надежде на приход ледокола или возвращаться в Обдорск. Капитан, доставивший нас на Вайгач, торопил: ему надо было вернуться до первых заморозков. Но если мы останемся, а ледокол не придёт, то единственный путь назад – по льду с эскимосами. Для такого путешествия у нас не имелось ни экипировки, ни достаточных съестных запасов. Мы уговаривали капитана повременить хотя бы неделю. Но уже на второй день терпение его лопнуло. Он стукнул кулаком по столу и сказал: «Я утром отчаливаю, а вы – как хотите».

На наше счастье, посреди ночи откуда-то из чёрной дали донёсся протяжный пароходный гудок и отрывистые удары судового колокола. К утру ледокол «Соломбала» бросил якорь у наших берегов. По странному совпадению, на нём прибыли не только сменщики гляциологов, но и французские специалисты с оборудованием для радиостанции в Омске. Общими усилиями мы быстро перегрузили ящики с оборудованием на шхуну, и ещё до полудня капитан приказал отдать швартовы. Дав прощальный гудок, шхуна взяла курс на Обдорск. Ну а мы в тот же вечер вышли на «Соломбале» в направлении Архангельска.

Северный Ледовитый океан славится своими штормами, но такой качки, как на «Соломбале», мне ни до, ни после испытывать не приходилось. Начать с того, что ледоколы (особенно небольшие, вроде нашего) – имеют бочкообразную конструкцию корпуса и округлое днище, отчего перекатываются с боку на бок даже в штиль. Вдобавок всю дорогу до Архангельска постоянно штормило, а временами дул настоящий шквальный ветер, гнавший большую волну. У меня почти сразу началась морская болезнь, и я целые дни проводил в каюте на койке. На противоположной стене висел прибор для определения уровня бортовой качки. Он был похож на маятник с металлическими стопорами по бокам. Когда наклон переваливал за 45 градусов, стрелка маятника со звоном билась о стопор. А поскольку качало постоянно, звон ни на минуту не умолкал. Это было хуже всякой китайской пытки.