Чтение онлайн

1990

Турок

Love story

– Господин Пискас, вам, когда вы в туалет ходили, звонил какой-то турок.

– Плискус моя фамилия, вы, Мика, это знаете. Кто?

– Турок. Сам представился - турок. Он ждет вас у двери министерства.

Пискас, то есть Плискус, посмотрел в окно. У главного входа действительно кто-то стоял. Незнакомый. В самом деле незнакомый.

Турок, турок... Какой-то подозрительный тип. Турок. Почему не араб и не китаец? Господи! Неужели правда Турок? Этого еще не хватало! Плискус брезгливо поморщился. Господин Плискус.

Тоже мне господин. Валентинас Плискус, мелкая сошка в министерстве. Эх, чего там. Турок! Ясно откуда — из зоны. Иду! — крикнул Плискус в сторону соломенной Микиной шевелюры. Спускаясь по лестнице, горестно вздохнул — опять не выкручусь.

В роду Плискусов испокон веков не бывало турок. Не было их и в родимом селе, даже во всей округе. Этого «турка» одной девке из их деревни заделал узкоглазый военный. Лицо плоское, глаза — щелочки. Он был туркмен, тот сержант, а может, казах. Девица вышла за Симаса, рослого белокурого, с раздвоенным подбородком, но ребенок родился черноволосый и желтоватый.

– Турок!
– при виде младенца гаркнул Симас, но от ребенка не отказался. У Турка народилось еще пятеро братишек-сестренок. Все белокурые, светленькие. Послушные, вежливые детки, работящие и богобоязненные. Правда, по меньшей мере трое из них тоже не ахти как преуспели, но это не наша забота.

Турок рос здоровым и крепким, он любил, запрокинув голову, хохотать по малейшему поводу. Шастал где попало, баловался, никто не видел его плачущим. Отличался жестокостью: совсем малышом просился резать скотину. Бабы при виде его крестились.

Постепенно деревня с Турком кое-как примирилась. А Турок с деревней - нет. Он стал воровать сыр. Таскал развешанные для просушки листья табака. Краденое раздавал сверстникам — воровал не от голодной жизни. Когда Симас запрягал лошадку и брал его с собой на базар, многим Турок казался эскимосом, разговаривавшим на дзукском1 наречии. Но в 1949 году в том же городке Турок пошел в школу, и местные люди свыклись с ним, как и со многим иным, что, казалось бы, еще вчера выглядело непривычно. С пергидролем крашеными офицерскими женами, с красным флагом на кирпичном горсовете и футбольными матчами между гарнизоном и гимназией. Что же в том странного? Ведь из бывшего местного «Маккаби»2 уцелел один лишь Муля, и тот без одной руки.

Валюс Плискус, сын портного, учился с Турком в одном классе. Когда портной умер, тетки определили Валюса в школьный интернат. Турок оказался соседом по койке. В интернатских комнатах зимой по ночам изо рта валил пар, в ведре замерзала вода. Однажды ночью Валентинас почувствовал, что кто-то, забравшись под одеяло, копается у него в трусах. Турок, кто же больше! Валюс яростно отшвырнул его, разбудив всю комнату. Назавтра тот показал ему острую заточенную велосипедную спицу.

– Во! Только попробуй проболтайся.

Валюс сделал движение, чтобы пригвоздить его к полу, но вспомнил, как кто-то говорил о восточном коварстве. Зарежет спящим как пить дать. И он пробормотал: нет, не проболтается. На следующую ночь Турок внаглую влез к Валюсу под одеяло, и тот, стиснув зубы, терпел его ощупывание. Турок тихонько повизгивал и сопел. Жаловаться было поздно. Плискус заточил такую же спицу. Это знал и Турок. Их обоюдная ненависть стала открытой. Плискус строил планы, как избавиться от «мусульмана», а тот что ни ночь устраивался у него в постели. Или через ночь. Он возбуждал Валюса, и, ощутив своей смуглой кожей липкие капли, с гнусным сдавленным смешком ускользал на соседнюю койку.

Они были уже в восьмом классе. Плискус наконец облегченно вздохнул: Турок попался с налетом на палатку стеклотары. Его куда-то увезли — в колонию для несовершеннолетних, так тогда это называлось. Плискус ожил, даже начал играть в баскетбол, но чем-то не угодил тренеру и был из команды исключен. Однажды ночью, проснувшись, он почувствовал томление и сам стал возбуждаться. Было куда лучше, чем когда это делал Турок. Вскоре он краем уха услышал о мастурбации (взрослые говорили: «гонять в кулачок») и пришел в ужас. Оказывается, это не только постыдно! Говорят, от этого дела высыхает весь спинной мозг и человек умирает во цвете лет. Смерти Плискус боялся до жути, однако ночью, не в силах устоять перед соблазном, вновь иссушал себя. Знай он, что так развлекается большинство мальчиков в этом общежитии, он бы страдал куда меньше. И радости было бы побольше.

Ах, если бы только это! Невзначай прикоснувшись к какой-нибудь девушке, Валентинас Плискус весь обмирал, застывал на месте, а если на уроке физкультуры, на него невзначай налетит какая-нибудь грудастая девица (так бывало на эстафетах или на баскетболе, когда играли смешанными командами), у него мгновенно происходило семяизвержение. Поэтому девушек Плискус боялся как огня. А в школе никто ничего не замечал. Но и летом, гостя у теток, Валентинас страдал не меньше. Хорошо, что за ригой его застигла тетка. Хорошо, что не кто-то чужой. После этого случая он вытерпел почти три недели, но затем, почти уверовав в «победу над самим собой», опять принялся за прежнее.

Осенью в городке объявился Турок. Он слегка подрос, но был Плискусу по плечо. Зато стал еще злее, еще нахальнее. С сигареткой в зубах. Со шрамом над бровью и дешевенькой цепочкой на смуглой до черноты шее. У него не хватало двух передних зубов.

Шел год 1957-ой или около того, а Турок каким-то образом умел наскрести на дешевую водку или вино. Он сам разыскал Плискуса и будто бы решил возместить ему былую обиду. Под вечер теплого сентябрьского дня он отвел Валюса в грязный сарай на берегу Немана. На почерневшей соломе их там поджидали три облепленные соломенной трухой феи. Всклокоченные, пьяненькие, постарше годами, они распивали водку. Турок бренчал на гитаре и исполнял блатные песни. Он шепнул Плискусу, чтобы тот выбирал Рыжую - сисястая! Понятно, у Валентинаса ничего не вышло, трусы промокли, а он и не приступал. Валюс сгорал от стыда. Нет, скорее от досады. Ведь как мечтал! Строил планы, грезил. Слава богу, Рыжая все поняла. Она погладила его по голове и сказала: приходи завтра. На следующий день все получилось гораздо лучше. Валюс почувствовал себя мужчиной. Сейчас он ничего не желал, кроме нее - конопатой, на редкость некрасивой кобылицы. Она всему его научила, и Валюс готов был голову за нее сложить. А Рыжая вовсе не нуждалась в голове Валентинаса Плискуса. Она знай посмеивалась и гладила его по этой самой голове. Была она лет на семь старше, а то и на все десять. Не мать, но все же. По вечерам Плискус стоял в парке, у заборчика танцплощадки, и смотрел, как Рыжую приглашают солдаты, шоферня и просто подвыпившие парни. Она заметила его и велела в парк не ходить, но Валентинас все равно ходил. Он был смазливый юноша, и не одна девушка покрасивее Рыжей пошла бы с ним в кусты, но сами такие не предлагались. Ему же была нужна Рыжая и больше никто. Пожалуй, такое случается нередко - безобразие и бесстыдство притягивают сильнее пары волов. И опять же, все из-за Турка, все из-за него!

Как-то после танцев он не вытерпел и решил выследить Рыжую. Ее провожал какой-то токарь или фрезеровщик. Парочка недалеко ушла - всего на несколько шагов от дороги. У Плискуса потемнело в глазах: он ошалело схватил первый попавшийся под руку булыжник и грохнул этого гада по темени. Тот рухнул прямо на полуголую, с завернутым подолом Рыжую.

Валентинаса тоже отправили в колонию. Там он вел себя смирно, выучился на столяра и через годик вернулся домой. Ему шел семнадцатый.

Теперь уже сама Рыжая отыскала Плискуса. Несколько дней кряду они обретались близ печки, пили вино и забавлялись. Когда зарядили дожди, Рыжая упросила подружку из общежития приютить их. Однако вскоре всех троих выгнал комендант.

Отслужив в стройбате, Плискус в родимый город не вернулся. Он закончил в столице Финансово-кредитный техникум - что-что, а голова у него всегда была толковая. Устроился на неплохую работенку и даже поступил на заочное в каком-то вузе. Турок же опять мотал срок - на этот раз за открытый грабеж с насилием. Новость эту Плискус узнал от одного общего знакомого. Когда наконец вышел, сразу же разыскал Плискуса, неделю у того пил и спал, начал приводить своих татуированных с головы до пят приятелей и чаровниц всевозможного калибра. Он предлагал их и Плискусу, но тот лишь мотал головой. Не соглашался.