Чтение онлайн

Клавдий прекратил писать, размышляя о том, что такое признание наносит ущерб достоинству императора, и, решив вымарать последние строки, продолжал:

«Он приветствовал меня как императора и подвел к своим товарищам, которые посадили меня в носилки и подняли на плечи, поскольку носильщики разбежались. Мы проследовали через весь город в их лагерь, и узнававшие меня люди выражали жалость, словно я двигался навстречу своей смерти. Я провел ночь в тоске, не зная намерений окружавших меня преторианцев и не понимая, являются ли они моими стражниками или телохранителями. Тем временем консулы созвали сенаторов, чтобы обсудить вопрос о восстановлении старых республиканских институтов, а подчиняющиеся им городские когорты заняли форум и Капитолий. Народные трибуны явились в лагерь и потребовали, чтобы я отправился на форум и высказал свое мнение. Воины, доставившие меня в лагерь, настоятельно советовали не подчиняться, поскольку существовала угроза моей жизни. Я велел ответить трибунам, что меня удерживают в лагере силой и я не могу удовлетворить их просьбу.

Сенаторы, требовавшие восстановления республики, — среди которых был и Валерий Азиатик, публично выразивший сожаление о том, что не он убил императора, — не составляли большинства. Между сенаторами начались распри, народ же громкими криками требовал единственного властителя. Общественные ораторы утверждали, что лучше деспотизм одного императора, чем деспотизм аристократии, которая займет все общественные должности и одна будет пользоваться богатствами империи. Ко мне даже пришли сказать, что мое имя у всех на устах, поскольку народ хочет сына Друза и брата Германика. Толпа пришла к лагерю преторианцев, пребывавших в нерешительности. Я вспомнил, что Цезарь и Август обеспечивали себе преданность легионов тем, что раздавали им деньги и земли. Я склонил преторианцев на свою сторону, пообещав каждому по пятнадцать тысяч сестерциев. Они тотчас восторженно приветствовали меня и принесли клятву в верности. Потом они представили меня народу, который, в свою очередь, устроил мне овацию. Видя колебания сената и пожелания народа, воины городских когорт присоединились к преторианцам. Сенаторам ничего не оставалось, как утвердить их решение. Таким образом, после полудня на восьмой день до февральских календ, на двадцать пятый день января, сенат вручил мне всю полноту власти.

Вольноотпущенники Калигулы сожгли его тело в Ламиевых садах, на Эсквилине. Я с удовлетворением узнал об этом — все-таки он мой племянник. Я не могу допустить, чтобы существование императорской власти ставилось под сомнение. А посему я пожелал, чтобы дни, когда был убит Калигула и обсуждался вопрос о государственной власти, были преданы забвению, и издал декрет о всеобщем помиловании, который исполнил неукоснительно. Убийцам Калигулы, которых я казнил, я на самом деле вменил в вину то, что они замышляли убить и меня, чтобы полностью уничтожить мужских потомков Цезаря».

Клавдий положил тростник на стол и вздохнул. Он вдруг почувствовал сильную усталость, встал и отправился в постель. Он долго лежал с открытыми глазами, предаваясь мыслям о четырех годах правления своего племянника. Удивительно, что правление это, начавшееся с надежды и народного воодушевления, так быстро закончилось безумством и кровью. Он увидел, что уже занимается заря, высветляя небо на востоке. «А теперь я — игрушка в руках судьбы», — со вздохом сказал он себе и заснул, чтобы не думать об этом.

Глава X

ЛУКУЛЛОВЫ САДЫ

Четырех месяцев хватило, чтобы к юной, шестнадцатилетней женщине, какой была Валерия Мессалина, теперь императрица Рима, пришла зрелость.

Немногим более года после того, как появилась на свет Клавдия, которую Клавдий предпочитал звать Октавией, и через двенадцать дней после прихода к власти своего супруга Мессалина родила Германика. Клавдий, таким образом, начал свое правление с того, что дал империи наследника. Власть очень скоро сделала Мессалину более жесткой, более требовательной, более уверенной в себе. У нее резче обозначился подбородок, скулы стали шире, высокий лоб под темными завитками выглядел более суровым; ее нежные черты лица слегка заострились. Несмотря на юный возраст, она сумела придать своей осанке величественность. Она открывала для себя, как опьяняюще действуют на человека почести, роскошь двора, императорская власть, в особенности если выросла в семье, которой коснулось разорение. Женщина порывистая, взыскательная и честолюбивая, она вдруг делалась слабой, мягкой и чувствительной, словно ребенок. Так, ей случалось испытывать большую потребность в нежности, а иной раз и в жесткости по отношению к себе, и она даже просила Клавдия побить ее в наказание за ее капризы. В такие минуты она сожалела о том, что обманывала мужа, и страшилась своих вспышек чувственности. Но как только власть над ней снова брали страсти и похоть, она принималась ненавидеть супруга, как, впрочем, и любовников, узнавших о ее слабостях.

Клавдий предоставил ей полную свободу, тем более что после вступления на престол он почти не имел досуга, который мог бы посвящать жене и детям.

Новый император пожелал прежде всего воздать долг почтения родственникам. Бабке своей Ливии он назначил божеские почести, а родителям — всенародные поминальные церемонии; он также выразил желание, чтобы ежегодными играми отмечался день рождения его отца Друза, тем более что в этот же день родился и его дед Марк Антоний; матери своей Антонии он присвоил титул Августы, отвергнутый ею при жизни; наконец, в память Тиберия он воздвиг мраморную арку близ театра Помпея, которую сенат когда-то постановил построить, но не построил. Вместе с тем он приказал снести статуи Калигулы, отменил все его постановления, а день его гибели и своего прихода к власти запретил считать праздником.

Клавдий оставил при себе вольноотпущенников и рабов своего предшественника. Каллисту было поручено собирать прошения, Полибий ведал народным образованием, Посид — снабжением армии, Нарцисс — императорской почтой, а Паллант — финансами. Судебные дела были возложены на Тита Элия Деодата. Сатурнин сохранил пост префекта города, а в ведении Грацила находилась префектура продовольствия. Что касается правосудия, то Клавдий велел судьям заседать круглый год без перерывов, тогда как до недавнего времени они заседали только летом и зимой. Эти решения Клавдия были лишь началом целой цепи благих преобразований, которые наряду с весьма учтивым отношением к сенаторам и различным магистратам снискали ему любовь народа и уважение патрициев.

Мессалина находилась рядом с Клавдием во время игр и зрелищ в честь их предков, а затем предоставляла своему властвующему супругу возможность целиком погрузиться в государственные дела. Она попросила отдать в ее распоряжение одно крыло дворца, чтобы все там устроить на свой лад и принимать друзей. Клавдий просьбу тотчас же выполнил. Так она создала свой собственный двор, в дела которого он не стремился вмешиваться. Там проходили самые приятные часы ее жизни — в играх, пирах, беседах, сдобренных танцевальными представлениями и мимами, в компании праздных людей.

В тот день Мессалина очень удивилась внезапному появлению в столовой Клавдия, которого она считала уехавшим в Остию. Гепард Аилур, лежавший у ног хозяйки, зевая, поднялся и направился к вошедшему. Мессалина позвала зверя, зная, что Клавдий боится его. Супруг впервые пожаловал в ее покои. Он начал с комплиментов по поводу со вкусом обставленных комнат, удачно подобранных занавесей и обивки; понравились ему и фрески на стенах. Роспись — зеленые и синие тона на темно-красном фоне — представляла собой сцены из поэм Гомера. По всему залу были расставлены глиняные кувшины со свежесрезанными лавровыми ветками.

Мессалина находилась в столовой с одним из своих придворных, Луцием Вителлием, наблюдая за последними прготовлениями к пиру, который должен был начаться после полудня и продлиться до самой ночи. Когда вошел Клавдий, Вителлий пал на колени к его ногам. Этим слишком демонстративным знакам обожания, в особенности со стороны людей, которые пренебрегали им, а то и презирали его, когда он был просто частным лицом, Клавдий не верил, они даже раздражали его.

— Встань, — приказал он. — Ты прекрасно знаешь, что это кривлянье не может понравиться римлянину, пусть даже и императору. Вспомни, когда ты был наместником в Сирии и Калигула вызвал тебя в Рим, ему тоже не понравилось, что ты подошел к нему, закрыв лицо вуалью, словно боялся быть ослепленным его величием… И что это болтается у тебя на шее?

Вителлий поднялся, чтобы дать возможность Клавдию рассмотреть амулеты и другие вещицы, висящие на тонкой длинной цепочке. Клавдий увидел среди них медали с его изображением и с изображением Мессалины, Нарцисса и Палланта. Он расхохотался, увидев еще у него на груди золоченую вышитую сандалию.

— Что это за башмак? Клянусь Юпитером, в тебе нет ни малейшего достоинства и ни малейшего понимания того, что нелепо, а что нет!

Мессалина подавила смех, видя, что Вителлий молчит, не решаясь ответить.