Чтение онлайн

Когда он пришел, чтобы забрать ее на третье свидание – Грир воодушевляла его на старомодные рыцарские жесты, что было странно, сам он чувствовал, что приходит к ней исключительно ради постельных утех, – то застал еще не одетой для выхода. Растрепанной. С заплаканными глазами. Комбинированный удар – замечание от редактора; неприятность в автобусе, где какая-то толстуха обвинила Грир в том, что та толкнула ее; и разговор с сестрой – совершенно ее «уничтожил».

В первый момент ситуация вызвала неприятные ассоциации с Элайзой – та же бесконечная река слез. Нейт ощутил импульс уйти. Но не ушел. Даже желания такого не возникло. Самое яркое впечатление от той ночи оставил другой образ: блеск колечка на ее пупке, мигавшего в лунном свете в такт движениям ее тела…

Разгул затягивался.

Как оказалось, Нейт ошибался в природе ее интереса к нему. Ее привлек к нему отнюдь не «интеллектуальный багаж». Как сказала сама Грир, она ощутила некое могучее, «почти кинетическое», физическое притяжение. Такое откровение невероятным образом завело Нейта, совсем не привыкшего видеть себя источником эротических чар. А еще – он поверил ей. Грир умела описывать собственные эмоции. Сказанное ею идеально совпало с тем, что чувствовал он сам, – тем влечением, которое он лелеял задолго до того, как они сошлись.

Когда-то давно Нейт занес Грир в ту категорию людей, которые, за четыре года пребывания в колледже – Сары Лоуренс, Вассара, Галлатина или каком-то другом модном прогрессивном учреждении, где громогласно провозглашенная цель современной педагогики «учить думать» достигалась без привлечения реальных фактов, – собрали на удивление мало действительных знаний. Ее невежество, незнание вещей, имевших место в истории – знаменитых ограблений, расколов, голоданий, – было почти трогательным. В равной мере она не имела понятия о книгах и идеях, имевших, по общему мнению, всемирное значение. Но зато у Грир хватало собственных идей, самых разных! Просто коренились они в рамках узкого контекста поп-культуры и определенного направления женской литературы. Она твердо и искренне верила в свое превосходство над напыщенными ничтожествами и относилась к ним с непоколебимым презрением. Как и Нейт, Грир не была подделкой. В отличие от Элайзы, она не притворялась. Грир смотрела вам в лицо и говорила: «Правда? Вы спрашиваете, читала ли я «Войну и мир»? Вы действительно не знаете ответ?»

Как он и сказал Аурит, Грир была умна. Ее мозг не был обременен тем, без чего можно обойтись, но она обладала природным даром диалектического ведения спора, быстро отыскивала бреши в вашей логике и приводила контраргументы. Когда подводила диалектика, она прибегала к имеющемуся в ее распоряжении другому мощному инструменту: слезам. Использование этого риторического средства считалось вполне законным: слезы проходили под рубрикой искренности.

Грир не отличалась строгостью к себе и самокритичностью, но была пылкой и чуткой, в важных вопросах демонстрировала огромный запас эмоций. Как и ее произведения, Грир волновала, обвораживала, увлекала. То, что Нейт принимал за некоторую искусственность, оказалось театральностью, что совсем не одно и то же и что было неотъемлемой составляющей ее яркой и живой натуры. Прошло совсем немного времени, и он подпал под очарование ее разнообразных и зачастую странных интересов и увлечений: на этой неделе, к примеру, у нее вдруг просыпалась страсть к пиньятам или крошечным открыточкам, которые на прошлой удостоились всего лишь одного предложения.

Обратил Нейт внимание и на то, как реагируют на нее люди. Грир определенно обладала сильной харизмой, талантом рассказчика и безупречным вкусом, благодаря которому одевалась так же модно и эффектно, как и Элайза со своим шиком, но без суетливости и вычурности последней. Она уверенно чувствовала себя в обществе, щедро изливая внимание на самых стеснительных и неловких в любой группе. Как-то вечером Грир, аккомпанируя себе на гитаре, исполнила для него песню из репертуара Лиз Фэр [75] . Растрепанные волосы она наскоро собрала в «хвост», тонкая лямка топа сползла с плеча. Голос у нее был слабый, сырой, но до боли прелестный, и Нейт, наблюдая за ней, подумал, что никогда в жизни не видел ничего сексуальнее и трогательнее. Прелестная и жесткая, печальная и зажигательная – такой была Грир.

Что касается Нейта, то Грир считала его «интеллектуальное что-то там» чем-то скучным, своего рода мастурбаторным упражнением, и терпела с примерно той же снисходительностью, с какой он сносил то, что мысленно называл «ребяческим любованием собственного пупка», характеризовавшим всю ее работу. Такое отношение к писаниям друг друга нет-нет да и проскакивало в брошенных в запале – а стычки у них начались почти одновременно с тем, как отношения перешли на серьезный лад, – ремарках.

Гордясь своей честностью, Грир, строго говоря, отступала от правды. Она не столько изобретала что-то, сколько тасовала и перетряхивала факты, как цветные шарики в стеклянной вазе, вряд ли толком понимая, что делает. Говоря что-то, Грир искренне верила, что говорит правду, и этого ей было достаточно. Когда ее загоняли в угол, она обращалась к манипулированию и не испытывала при этом ни малейших угрызений совести. Вот так и получалось, что даже мелкий спор из-за того, что он опоздал или не сделал то, что, по ее мнению, должен был сделать – не взял, к примеру, трубку, когда она звонила, – разгорался в сражение. И тогда она предъявляла какие-то нелепые претензии, а он приходил в такую ярость из-за ее «лживости», «манипуляций» или «банальности», что считал себя вправе забыть о приличиях и такте. Однажды Нейт вслух произнес «ребяческое любование собственным пупком», и это задело ее сильнее, чем «дура» и «сука», которые тоже слетали с его языка. (Для Нейта, говоря откровенно, то были волнительные моменты, и грубые слова отзывались дрожью запретного удовольствия. Зная, что может разговаривать с женщиной таким языком и ему ничего за это не будет, что, в худшем случае, она крикнет в ответ: «Сам долбанный кусок дерьма», он чувствовал себя свободным от социальных ограничений.)

Удивительно, но из бурных схваток оба выходили пусть и со шрамами, но также и очистившись от негативных эмоций. В промежутках между перечислением ее преувеличенных изъянов и недостатков, обвинений в бесчестности и всем прочем, прорывалось всякое. Нейт говорил, например, что больше всего его раздражает, когда она, этим своим голосом, спрашивает: «Ты на меня злишься?» Грир не оставалась в долгу и называла с полсотни гадостей, которые делает он. Вот уж и впрямь придурок, каких поискать! Он находил сотни способов унизить как ее, так и женщин вообще. Запугивал, когда они спорили, да так, что доводил порой до слез. Нет, объясняла Грир, она не пыталась увильнуть, уйти от темы. Просто она расстроилась, и если бы он, видя ее слезы, остановился и послушал себя, им обоим от этого было бы только лучше. Нельзя сказать, чтоб Грир удавалось убедить его – ее феминизм нередко выглядел удобно непоследовательным (она использовала его выборочно, исключительно для оправдания себя и подкрепления своей точки зрения), – но опасаясь завести ее еще больше, он включал задний ход и умерял свой пыл. По завершении схватки Нейт неизменно и с облегчением убеждался, что Грир вовсе не такая бессовестная и глупая, какой он изображал ее в порыве злости. И, что предсказуемо, за каждой стычкой следовал жаркий секс. Секс был для них способом примирения. А потом наступал момент, когда Нейт понимал абсурдность предмета спора; злость просто заводила его. К этому времени и Грир – может быть, потому, что его жар передавался ей, – заводилась довольно легко.

Грир остро нуждалась в аудитории, это Нейт понимал. Не понимал он другого: почему ей понадобился именно он? Иногда, взглянув на нее, он как будто заново видел, какая она сексуальная, какая очаровательная. И тогда им овладевала тревога. А не предпочтет ли Грир кого-то, кто и красивее, и веселее, кто не такой зануда и педант? Через пару месяцев он все же спросил: почему? Да, Нейт помнил, что она сказала насчет влечения, но почему ее влекло к нему, а не к кому-то еще? Грир взяла его руку в свои, провела пальцем по ладони. Он такой беспомощный, такой непрактичный, так плохо ориентируется в физическом мире – это так мило…

– Иногда я смотрю на твои большие, неуклюжие руки… эти пальцы… – Она улыбнулась и поцеловала кончик указательного пальца. – Твои руки напоминают медвежьи лапы… Я смотрю, как ты режешь овощи или пришиваешь пуговицу к рубашке, и… не знаю… меня переполняет тепло.

Слышать такое было приятно, но неудовлетворенность осталась – сказанное ею плохо совмещалось с ним реальностью.

Но он понимал, что она имела в виду под трогательностью и уязвимостью. Грир была миниатюрная, и ему безумно нравилось заключать ее в объятия. Когда на нее накатывало плохое настроение, когда она плакала после секса или расстраивалась из-за какой-то мелочи, он чувствовал себя защитником. В такие минуты мир переставал быть местом невинных развлечений (открыточки! пиньята!) и превращался в зловещий карнавал жадных, злобных, порочных мужчин, постоянно ее домогающихся. «Меня от этого тошнит!» – говорил он. Она сидела на полу, подтянув колени к груди, и он обнимал ее, поглаживая худенькую, согбенную спину своими большими руками.

В феврале вышла его книга. И хотя в мечтах Нейт представлял, как отметит это событие в одиночку, на деле оказалось, что вдвоем оно лучше. На встречах с читателями во время (короткого) книжного тура он пытался вспоминать имена людей, которых не видел годами или с которыми познакомился лишь несколько минут назад. Иногда для легкого, непринужденного общения недоставало энтузиазма, и тогда он чувствовал себя не на своем месте. Череда мероприятий выматывала и физически, и психологически – ему часто казалось, что он выглядит растерянным или смешным, – и он был рад, что по окончании встречи или вечеринки есть кому позвонить, а еще лучше – к кому прильнуть на кровати в номере мотеля и посмотреть фильм по телевизору. Пройдя через все это, Нейт чувствовал, что стал ближе к Грир, и даже проникся к ней благодарностью.

Свойственная ее натуре некоторая драматичность, как и стремление манипулировать, в том числе через треклятые слезы, – все это временами раздражало. Но Грир была мила и добродушна, когда дела шли хорошо, когда она чувствовала, что нравится – не только Нейту, но и вообще. Чуткая, впечатлительная, напоминающая экзотическое растение, перенесенное из привычной, естественной экосистемы, она сияла, когда получала то, что надо. В обыденной жизни они были счастливы. Скучать не приходилось – то очередной кризис, то стычка, то какая-то фантастическая придумка Грир: как-то ей взбрело в голову, что Нейт должен посмотреть, как она трахается с женщиной…