Чтение онлайн

— Я сказала ей, что ты друг Федерико, — прибавила она, — и тебе трудно дышать.

— А что она у тебя спрашивала?

— Она спросила, как давно ты здесь живешь, кем работаешь — в общем, хотела узнать кое-что о тебе.

— Да при чем здесь все это, я же не прошу у нее руки ее дочери… мне плохо.

Как раз в эту минуту Тина подошла ко мне и внимательно заглянула мне в глаза. Потом она положила руку мне на грудь, точно на солнечное сплетение, на ту самую впадину в груди, которая находится сразу под ребрами. Она продолжала пристально смотреть мне в глаза, и на мгновение я почувствовал себя абсолютно голым. У меня возникло впечатление, что Тина смотрела сквозь меня, по ту сторону меня. Потом она что-то сказала мне на своем языке.

— Что она говорит? — спросил я у Софи.

— Что в глубине твоих глаз прячется мальчик, и он плачет.

Тина еще немного помассировала мне грудь, потом прикрыла глаза и стала с силой надавливать и растирать пальцами область солнечного сплетения. Мне было очень больно. Она велела мне глубоко дышать, и, когда я делал выдох, она с силой погружала пальцы во впадину под грудиной. После нескольких глубоких вдохов у меня закружилась голова, мне казалось, что ее пальцы проникают в мое тело, пронзают его насквозь. Чтобы усилить давление пальцев, она положила другую руку мне на спину и резко, в такт выдохам, надавливала на нее, так что вскоре у меня возникло ощущение, что ее руки соприкасаются внутри моего тела. Это ощущение было вполне отчетливым. Она перестала давить на мою грудь и обняла меня. Я всегда избегал физического контакта с незнакомыми людьми, но в объятиях Тины чувствовалась домашняя теплота. Так меня прижимала к своей груди моя бабушка. Единственная, кому я это позволял в детстве, за исключением моей мамы. Я осторожно поднял свои бессильно опущенные руки и тоже обнял Тину. Это движение было настолько естественным, словно мои руки сами к ней потянулись. В том месте, где она своими пальцами растирала мне грудь, у меня неожиданно возникло ощущение теплоты, которая стала разливаться по всему телу. У меня задрожали ноги, но Тина подхватила меня, не дала мне упасть. Меня бросило в пот. Лоб, шея и спина сразу взмокли. И вдруг я разразился рыданиями. Я плакал и не мог в это поверить. Наконец-то из меня хлынули слезы, наконец-то они начали смывать мою боль. Я больше не владел собой. Я всхлипывал, давился слезами, рыдал, слезы ручьем лились из глаз, словно хлестал ливень в летнюю грозу. Я плакал минут десять. Целую вечность. Я стоял, как ребенок, посреди комнаты, вцепившись в незнакомую женщину, словно в ней самой и сосредоточилась жизнь. Мне и сейчас еще хочется расплакаться, когда я вспоминаю о той ночи. Понемногу все успокоилось. Я сел на стул и молча сидел. Говорить я не мог. Я еще не отошел от потрясения. Софи с Тиной улыбались. Глаза у Софи блестели, думаю, она тоже плакала. Я смотрел на них и улыбался. Теперь мне было хорошо. Я еще никогда не испытывал такого блаженства.

Тина сняла с огня кастрюльку с закипевшей водой и опустила в нее пакетик.

— Что она собирается дать мне? — спросил я у Софи.

— Зеленый чай, если ты хочешь пить.

Пока чай остывал в чашках, Тина жестом показала, чтобы я последовал за ней. Мы вошли в спальню, и Тина велела мне посмотреть на себя в зеркало. Из-за сильного волнения я не был похож на самого себя, но глаза у меня были чистые и сверкали, как две искорки.

Выпив чаю, я спросил у Тины, сколько я должен ей заплатить. Она попросила меня принести на следующий день килограмм кофе, так как ее запасы уже закончились.

По дороге домой я попытался подробнее выяснить у Софи, что же со мной на самом деле произошло. Я хотел знать, приходилось ли ей испытывать то же самое. Она ответила, что иногда заходила к Тине и они стояли некоторое время, обняв друг друга, но Софи не всегда после этого плакала. Тина была в очень теплых отношениях с Федерико, это он познакомил Софи с ней. В поселке ее называли la mulher del abraco, женщина с даром объятий.

Две недели назад я брал интервью у слепого от рождения молодого человека, которому в тридцать четыре года вернули зрение. Это была очень интересная, глубоко взволновавшая меня встреча. Для слепого от рождения человека обрести зрение равносильно полету на другую планету. Теперь, чтобы узнать предметы, которые он видел впервые, ему приходилось прикасаться к ним руками. Молодой мужчина не имел отчетливого представления о пропорциях и расстояниях и часто ударялся и натыкался на предметы даже с открытыми глазами. Он, например, не знал, что чем дальше находится какой-нибудь объект, тем меньшим он кажется. Он признался мне, что в первое время ему было трудно привыкнуть жить зрячим, потому что он чувствовал себя совершенно потерянным в нашем мире. Практически он должен был начать жить с начала. Он, например, еще не видел моря. Мы обменялись номерами телефонов, я обещал ему отвезти его на море сразу же после того, как родит Франческа. Кто знает, какие чувства он испытает, увидев море в первый раз.

Я хотел узнать у него, как слепые могут догадаться, что они уже подтерлись, если они не видят результата на туалетной бумаге. Этот вопрос, касающийся жизни слепых, однажды заинтриговал меня с Федерико, но я не решился об этом спросить. Разве я мог задать такой вопрос?

На следующий день после встречи с Тиной моя жизнь заметно изменилась. Словно я второй раз родился. Пробуждение в то утро стало для меня незабываемым. Я чувствовал удивительную легкость. Мне никогда еще не было так хорошо. Как и мужчина, которому вернули зрение, я видел привычные вещи в новом свете, под другим углом зрения. У меня появилось ощущение, что в этот миг я на самом деле начинаю новую жизнь.

Я обрил себе голову наголо, после того как Сади состриг мои волосы машинкой. Я хотел начать новую жизнь, и бритье головы показалось мне символическим жестом, который надолго сохранится в моей памяти. Я не знал, сколько времени я еще пробуду в Кабо-Верде. Я не думал оставаться в этой стране до конца своей жизни, безусловно, рано или поздно я вернусь домой, но в тот день мне было безразлично, когда это произойдет. Я еще не поборол свои страхи, но после встречи с Тиной что-то уже сдвинулось с места. Быть может, через какое-то время на меня вновь нахлынут тоска и тревога, но тогда меня это совсем не волновало, в те дни я упивался своими новыми, бесподобными ощущениями. Мое восприятие мира стало более тонким и глубоким. Каждое утро, проснувшись на рассвете, я наслаждался тишиной и дивным теплом восходящего солнца. Лучи солнца, как ласковые пальцы подруги, касались моей кожи. Прикосновения лучей были мягкими и нежными. Часто рано утром я завтракал, а потом, всегда в одиночестве, надолго уходил к морю. Когда после прогулки я возвращался назад к началу рабочего дня, мне казалось, что прошло уже очень много времени. В девять утра мне казалось, что я уже прожил весь день целиком. Я гулял, думал, наблюдал. Я жил с удовольствием. По вечерам читал в постели. Я с радостью ложился спать и с радостью просыпался. До приезда на Боавишта я пользовался не только будильником, но и мобильным телефоном, установив функцию «повтор», чтобы он подавал повторный сигнал через пять минут после первого. Целых полчаса я издевался над собой, а телефон безжалостно звонил и звонил. Я выключал его и снова засыпал с ним в руке. Это была настоящая пытка. Я помню, как мы с Федерико часто разыгрывали друг друга, когда я оставался ночевать у него или он оставался на ночь у меня. Мы переставляли стрелку будильника на более ранний час. Как-то утром я собрался выйти из дому, думая, что уже половина девятого, но на улице было почему-то слишком темно: я проверил время, и оказалось, что часы показывали только половину седьмого. Сколько раз после этой дурацкой шутки я просыпался в надежде, что кто-то опять меня разыграл: тогда я мог бы еще немного полежать в постели. Но, к своему разочарованию, я замечал, что стрелка стояла на своем месте. Часы вновь и вновь обманывали мои надежды.

Честно говоря, я и засыпать стал совсем по-другому. Раньше я часто не мог заснуть, даже если очень устал за день. Раньше, сидя на диване или за столом, я клевал носом, у меня слипались глаза, но едва я ложился в постель, как сон от меня уходил. На Боавишта я никогда не испытывал проблем со сном, иногда я был похож на куклу, у которой, едва ее положишь, глаза закрываются сами собой.

Вначале моим лекарством было простое стремление наладить свою жизнь, хотя мне и было понятно, что впоследствии это лечение окажется малоэффективным. Но в первый момент устоявшийся распорядок дня с неспешными походами к морю, когда я мог прислушаться к своим неторопливым шагам, помогал мне избавляться от легких приступов тревоги. Они теперь быстро исчезали. Я научился по-разному относиться к событиям своей жизни, потому что каждое из них имело свое собственное значение. Я стал более внимательным. Я радовался, когда у меня появлялось время подумать, прислушаться к себе, приглядеться к жизни. Раньше я был готов на все что угодно, лишь бы отвлечься от своих мыслей, не думать о своей жизни. Теперь же я старался поступать ровно наоборот. При первой возможности я уходил в себя, мне было приятно находиться в обществе с собственными мыслями и искать ответы на свои же вопросы. Я нашел в себе постоянного спутника и задушевного собеседника.

Большую пользу приносили мне чтение книг и попытки заняться литературным творчеством. Книги достались мне от Федерико. Иногда на страницах мне попадались подчеркнутые им фразы, и я вчитывался в них, словно это были его слова, обращенные ко мне. Первую подчеркнутую Федерико фразу я выучил наизусть: «Только отправляясь на поиски невозможного, человек может добиться возможного. Те, кто мудро ограничивал свои цели и усилия тем, что казалось им возможным, не сумели продвинуться вперед ни на шаг». Эти слова принадлежали Бакунину.

Мне нравилось оставаться одному, прислушиваться к тишине. Молчание стало для меня одним из самых чудесных и таинственных открытий того времени, так что и сегодня я не могу без него обойтись. Проводить время в безмолвии становилось привычкой в моей новой жизни. Только безмолвие, созерцание и непосредственное общение с природой помогли мне разглядеть потаенную часть самого себя. Ту, которая теперь стала моим собеседником. Это чарующая мелодия его голоса привела меня в мир сокровенного смысла. Он даже открыл мне, что я могу парить в глубокой тишине и с легкостью переноситься в пространстве, отдаваясь во власть таинственной силы, которую я только-только стал различать во всех творениях природы.

Каждый день ранним утром или ночью, когда все звуки умолкают, тишина становилась пленительным зовом, открывала бесконечные грани жизни. Тишина стала мне наградой. Тишина перестала быть отсутствием звуков, а наполнилась множеством переживаний. Текли дни, сменялись рассветы и закаты; они казались одинаковыми, но каждый раз приносили новые ощущения. Мне было хорошо. Хорошо в глубине души. Я вспоминал Федерико и все время ощущал его рядом с собой. Софи отдала мне его майки и шорты. Теперь я ощущал его и своей кожей.