Чтение онлайн

Не хочу вас уверять, что они ведут монашескую жизнь. Нет, они в свободные дни иногда сойдутся между собою попраздничать, как это случается со всеми молодыми людьми, но разврата, пьянства, как говорят, между ними нисколько нет; ведут они себя благородно, как следует.

Хозяева, у кого они живут, о них относятся с уважением, и потому донесения г. Киля, как здесь слухи носятся, будто бы посланные в академию, об их распутстве и лености – совершенно ложные, как вы видите из моего письма и донесения к его высочеству, нашему президенту. Не хочу верить слухам, также здесь пронесшимся, будто бы Н. И. Уткин подтвердил донесения г. Киля; это было бы ужасно несправедливо с его стороны и поступлено очень легкомысленно.

Николай Иванович Уткин был здесь такое короткое время, что не мог сделать никаких за ними наблюдений и не делал их. Видал их, так сказать, мимоходом в прогулках, которые они с ним делали. Мог ли он их узнать тут? Ежели он точно это сделал, чему я никак не могу верить, то сделал единственно только по словам Киля, который так вертелся около него во все его там пребывание.

Ежели сделанный Н. И. прощальный обед нашими пенсионерами, – где, может быть, за бокалом шампанского выпили, пошумели песнями и повеселились, – подал ему случай сделать о них худое заключение, то уж я не знаю, как это понять и как назвать.

Но я повторяю, что этому не верю, как не верю и тому, чтобы Н. И. Уткину – как объявил здесь Киль тогда, как я ехал в Рим в самое то же время, – было дано поручение здешнему директору, на основании определения академии, устроить здесь натуральный класс и заставить пенсионеров непременно ходить в него в известные часы дня, тогда как мне об этом положении ничего неизвестно. Это, должно быть, тоже выдумка Киля. О неудобстве такого положения нечего и говорить.

Насчет скульптора Иванова скажу, что он, точно, от скуки и тоске по отчизне начал попивать, но теперь он гораздо воздержаннее и, надо полагать, что это и совсем пройдет после посещения государя. О Ломтеве скажу, что он в самом бедственном положении, без копейки денег и в долгах, и без всякой возможности учиться, а имеет большие способности, не выносит своего положения и тоже вдается в гульбу, чтобы забыть его.

Я уверен, что его отвратить от этого удобно можно, дав ему возможность учиться, с тем, что первое его нетрезвое поведение и праздность лишит его навсегда пособий. Поручить же над ним надзор особый живописцу Иванову; он, кажется, добросовестный человек, или кому другому. У нас так мало исторических живописцев; из него (Ломтева) может выйти хороший; у него много к тому данных.

Здесь получены известия о смерти Довичелли; у меня просят узнать о кондициях, на которых он был при академии, почему и прошу вас, почтеннейший Василий Иванович, прислать мне их, ежели академия найдет для себя полезным иметь человека вместо Довичелли, так же способного, как тот; кажется, брат Довичелли просится на это место. Он считается здесь лучшим по приготовлению красок, холстов и нужных для художников вещей.

Приехав сюда в первый раз, нашел Мокрицкого в самом жалком положении, и, зная его прилежание и старание учиться, я дал ему из вверенных мне денег тысячу франков. Теперь не знаю, что мне делать с Ломтевым; он тоже в самом крайнем положении.

Наговорив вам так много о наших пенсионерах, что вам, как и мне, так близко к сердцу и так интересно, начну говорить и о себе. Везде, где я был, и все, что я видел по сие время, хорошо и даже очень хорошо; занимало меня, приносило большое удовольствие. Я восхищался всем, а все-таки скучно здесь.

Я нахожу у нас во многом лучшее совсем не по одной только привычке к своему, но, тщательно вникая во все (климат и памятники откладывая в сторону: это другое дело), взвешивая везде, где я был, хорошее и дурное с нашим дурным и хорошим, скажу, что, по моему уразумению и совести, у нас в России в несколько крат лучше.

Не место и нет времени, чтобы входить в подробности объяснения для подтверждения моего мнения, а повторяю, что наша святая Русь лучше и много лучше других. Я не дождусь времени, когда буду иметь радость вернуться в отчизну.

Теперь, оканчивая мое письмо, прибегаю к вам с просьбою. Из писем моих, ежели вы их получили, вы видели, что болезнь моя и дороговизна дороги расстроили мои финансы чрезвычайно, хотя я, сколько мог, лишал себя, не думая об удобствах, даже самых необходимых для моего здоровья, – как в дороге, так и в жизни на местах, – и со всем тем у меня вышли все деньги и даже принужден был задолжать.

Во время присутствия здесь государя мне присоветовали просить его величество через генерал-адъютанта Адлерберга, что я (хотя мне это очень дорого стоило) и сделал. В письме моем, объяснив мое положение, просил вспомоществования двух тысяч рублей серебром, совершенно мне необходимых и без которых я не только что не могу кончить моего вояжа и увидеть, что мне еще осталось досмотреть, но не знаю, что мне будет и делать.

Многие, которые несравненно менее меня служили и не отдают сами отчета, что они сделали, получали от щедрот монарха и больше гораздо вспомоществования для поездки в чужие края, не имея ни по чему так необходимости вояжа, как я.

А они получали пособие на поездки и по два раза, как, например, какой-нибудь Алединский, который мне сказывал, что получил в первый раз до четырех тысяч рублей и нынче получил опять порядочную сумму, да еще в Неаполе написал в Палермо, когда государь был там, что у него украли из кармана деньги, и ему прислали еще тысячу франков.

А сколько и богатых получали и получают на дорогу вспомоществования! Просьба моя к вам состоит вот в чем: так как г. Адлерберг не будет докладывать обо мне государю прежде приезда в Петербург, то чтобы герцог сделал милость – замолвил словечко за меня г. Адлербергу или далее, ежели он вздумает, а ежели там откажут, то чтобы сделали мне милость прислать эти деньги, коли невозможно будет так, хоть заимообразно.

Я без них никак не могу отсюда двинуться, как и оставаться здесь. Доложите, пожалуйста, о моей просьбе его высочеству, к которому прибегать заставляет меня одна только крайность. Прошу вас не откладывать моей просьбы. Положение мое меня ужасно мучает; ужасно тяжело мне это все говорить, да нечего делать. Я бы готов Бог знает что перетерпеть, чтобы не иметь только унижения прибегать к просьбам о деньгах.

Благодарю вас от всей души и Софию Ивановну за ваше внимание к моей малютке Кате. Мне должно было бы начать мое письмо этою благодарностью, но дела наших художников так заинтересовали меня, что я весь предался им и поспешил оправдать их пред академиею и нашим президентом. Да и кому же было, как не мне, вступиться за них?

Прощайте, почтеннейший друг Василий Иванович, спешу кончить мое письмо, чтобы успеть отправить его с курьером. Жена моя вам и супруге вашей свидетельствует почтение как и я, вам душевно преданный

Р. S. Так как рапорт мой к его высочеству еще не переписан, а дожидать его – было бы отложить услышать вам приятные вести, я отправляю это письмо и прошу вас хоть по нем довести до сведения герцога и академии о здешних делах, разумеется, исключив подробности о Киле, которые были писаны только для вашего сведения; рапорт я пришлю со следующим курьером.

Сейчас у меня был один камергер здешнего двора, имевший счастие сопровождать государя императора в его обзорах. В Риме император Николай Павлович оставил о себе воспоминание, как и в Неаполе и Сицилии: он удивил всех своею снисходительностью, ласкою и своею внимательностью, с которой осматривал все, что обозревал, а еще более – точным и верным взглядом на все вещи, чему удивлялись и мы все. С какою гордостью должны мы слышать общее о нем удивление! Граф Федор Толстой.