Чтение онлайн

Надо удвоить осторожность, потому что, если они поведут одновременную атаку и со стороны Шумлы, и со стороны Базарджика, то Праводы нельзя будет удерживать, когда Козлуджи более не занято нами. А после этого они могут окружить крепость и отрезать всякое сообщение с Базарджиком и Коварною, что было бы плохим делом. Как бы воспрепятствовать этому?

Уведомьте меня, когда можно двинуть в поход батальоны, назначенные для комплектования. Весьма необходимо распорядиться таким образом, чтобы 16, 18 и 19-я дивизии комплектовались резервами 9-го корпуса и 10-й дивизии; однако по сему вопросу не решайте ничего без моей резолюции. С нетерпением ожидаю увидеть вас, любезный друг, и услышать от вас лично, что все идет хорошо. Жена моя вам кланяется. Мое почтение фельдмаршалу, и передайте ему, что я благодарю его за то, что остается.

P. S. Если известия о движении турок подтвердятся, то я думаю, что надо бы было перенести главную квартиру фельдмаршала как можно ближе к Гирсову, дабы иметь сведения о всем, что делается, а также подавать помощь войскам, находящимся по ту сторону Дуная.

Князь А. П. Щербатов любезно дозволил нам извлечь нижеследующие письма из приложений к V тому вышедшего в прошлом году монументального труда своего «Генерал-фельдмаршал князь Паскевич, его жизнь и деятельность». О труде этом мы уже имели случай говорить в «Русском архиве» (1889, I, 407).

Значение его растет с каждым новым томом (выходящим в свет и во французском переводе) по мере того, как раскрываются перед читателем государственные заслуги князя Паскевича, которому вековечным памятником послужит сочинение А. П. Щербатова. Письма императора Николая Павловича к князю Паскевичу представляют собою драгоценное достояние русской историографии.

Это в некотором роде автобиография необыкновенного человека, оставившего своею деятельностью столь глубокие следы не в русской только, но и в европейской жизни: ибо несомненно, что положением России в течение тридцатилетнего Николаевского царствования значительно определялись внутренние и внешние политические движения в Германии, Франции и даже в Англии.

С другой стороны, происходившее на Западе беспрестанно отражалось в мероприятиях нашего правительства, и во всей силе оправдывались слова графа Жозефа де Местра, сказавшего еще в 1803 году про отношения России к Западно-Европейскому миру: «Nec tecum possum vivere, nec sine te (с тобою жить не могу, и без тебя мне жить нельзя)».

Устроенное на Венском конгрессе царство Польское было средостением, в котором преимущественно обозначалось это взаимодействие, а царством Польским правил князь Паскевич. К сожалению, мы не имеем писем его к императору Николаю.

За разными препятствиями не мог поранее отвечать на письмо твое, любезный Иван Федорович, от 24 декабря. Благодарю за добрые желания на новый год; дай Бог, чтоб он прошел мирно; но вряд ли! Сумасбродство и нахальство Франции и Англии превосходят всякую меру, и чем это кончится, нельзя предсказать.

Радуюсь, что вы спокойно начали новый год и что можно было открыть театры. Инструкция, данная тобой корпусным командирам касательно офицеров, весьма хороша. Насчет возвращающихся польских солдат предоставляю тебе поступить по твоему усмотрению; хорошо бы их приманить на службу, хотя с некоторыми выгодами, дабы край от них очистить.

Жду бюджета с нетерпением; верю, что не легко концы свести. Жаль, что Энгель не остается: он умел скоро им полюбиться. Надо скорее будет решить об г. Пален. Красинского последний рапорт также весьма любопытен; надо тебе будет войти в положение горных жителей, которые за приостановлением работы на заводах в крайней нужде; источник сей доходов весьма значительный и может много помочь.

Здесь у нас все в порядке и смирно. На маскараде 1-го числа было во дворце 22 364 [188] человека, и в отменном благочинии.

Радуюсь душевно, что закладка цитадели счастливо исполнена, прошла благополучно и что ты при сем случае был доволен успехами войск. Что касается до неприсутствия поляков при сем торжестве, то, признаюсь, я понимаю, что было бы сие им чересчур тяжело.

Их раздражение по причине рекрутского набора кончится ничем, я уверен; но уверен я и в том, что, с окончанием оного и с удалением всего сего сброда вздорных и нам столь враждебных людей, все совершенно успокоится и даже, может быть, примет совершенно другой оборот. Что касается до сожаления наших к ним, оно совершенно неуместно, и ты хорошо делаешь, что не даешь ему воли.

Ты весьма правильно говоришь: нужна справедливая строгость и непреодолимое постоянство в мерах, принятых для постепенного их преобразования. Не отступлю от этого ни на шаг. Благодарности от них я не ожидаю и, признаюсь, слишком глубоко их презираю, чтоб оно мне могло быть в какую цену; я стремлюсь заслужить благодарность России, потомства – вот моя постоянная мысль.

С помощию Божиею не унываю и буду стараться, покуда силы будут; и сына готовлю на службу России в тех же мыслях и вижу, что он чувствует как я.

Слава Богу, что у тебя все тихо и спокойно идет; это, верно, и бесит наших врагов; в особенности в Англии ругательства на меня превосходят воображение; подстрекает на сие кн. Чарторижский и младший сын Замойского. Странно и почти смешно, что Английское правительство избрало к нам в послы на место лорда Гетидера лорда Дургама, того самого, который известен своим ультралиберальством, или, попросту сказать, якобинством.

Говорят, что будто он самому своему правительству, т. е. друзьям своим, сделался беспокоен и, чтоб удалить его под благовидным предлогом и польстить его гордость, шлют его к нам в надежде, что он у нас исправится. Я так благодарен за честь, и, право, ремесло берейтора мне невмочь, и охотно его избавился бы, ежели бы мог.

Впрочем, может быть, его удаление из центра интриг менее будет опасно; у нас же удостоверится, ибо умен, говорят, что он во многом совершенно ложное имеет понятие, и, может быть, переменит свой образ мыслей. Доброе желание правительства быть с нами в ладах доказывается и тем, что они сменили тотчас консулов своих в Мемеле и в Варшаве, как нам противных. Вполне разделяю твой образ мыслей касательно хода дел во Франции.

Может ли быть что глупее и подлее, как роль короля, который, решившись раз (картечью?) потчевать тех, коим обязан своим воцарением, и стало, казалось, что с ними разошелся, объявил Париж в осадном положении, и все это к ничему! Стало, нигде не прав, и сам себя в грязь положил, из которой, по правде, лучше бы ему было никогда не вылезать.

Дургам прибыл. Я его сперва принял инкогнито, быв в Кронштадте; он был tres embarasse [189] ; но я его скоро ободрил и должен признаться, к своему удивлению, что был им весьма доволен. Он никакого не имеет поручения, как только уверить нас в искреннем их желании быть с нами в теснейшей дружбе.

Ни слова мне про Польшу; но в разговорах изъяснил он с другими, что в обиду себе считает, что полагали, чтоб он согласиться мог на какое-либо поручение подобного рода; что дело это наше собственное, как ирландское опять их; словом, говорит как нельзя лучше.