Москва Ква-ква (полный вариант)
Шрифт:
Гул затих, едва лишь герой поднялся на подмостки, воцарилась стопроцентная тишина, свидетельствующая о стопроцентном возбуждении, словно в ожидании взрыва. Вечер открыл декан журфака профессор Январь Заглусский. Он представил гостя как выдающегося поэта и журналиста, перечислил его награды и титулы, прочитал отрывки из хвалебной критики, включая даже ту самую ключевую статью из «Красной звезды» 1944 года, «Ты помнишь, товарищ, как вместе сражались, (поэтическая эпопея коммуниста Смельчакова)». Герой встал, поклонился и вдруг… ах!., снял пиджак и повесил его на спинку стула. В зале вспыхнуло: прям как Маяковский! Неужто времена ЛЕФа возвращаются?! Свитер тонкой шотландской шерсти плотно облегал разворот его плеч. Глику вдруг обожгло: обязательно повисну на этих плечах! Это мои плечи! Ариадна перепутала очки, нацепила что-то не то на свой греческий нос. Фигура Кирилла не приблизилась, а отдалилась, показалось, что время скакнуло назад и он мальчишкой стоит один где-то в аллее Петровского парка. А он силен, подумал Ксаверий. Ей-ей, я ее понимаю, ей-ей! Фаддей и Нюра, смышленая пара, быстро переглянулись: раз снял пинжачок — значит, может себе позволить.
Сначала он прочел кое-что по злободневной гражданской теме. Пентагон был его главный враг, зловещий пятиугольный ромбоид. Однажды его там задержала местная, из Пентагон-сити, полиция. Не понравилась, видите ли, манера езды на наемном автомобиле. Приказали дуть в трубку, сковали запястья. В участке посадили под портретом своего президента с псевдоаптекарской внешностью. Милитаристская провокация развивалась в полную силу. Выворачивали карманы, рылись в портфеле, засыпали градом непонятных угроз. Как борец за мир он отвечал на все одной фразой: «Пис би уиз ю!» Фараоны грубо хохотали, «олсоу уиз ю», кривляясь, пожимали ему руку, ёрнически осеняли себя крестом. Браслетки все-таки сняли. И вот тогда он встал и произнес четыре слова: «Совьет Юнион, Москоу, Сталин!» Узы мигом распались.
Вы, фараоны угрюмых ристалищ! Ты, бомбоносный, атомный Пентагон! Знайте, великое слово — Сталин реет над маршем наших миролюбивых колонн!Публика аккуратно поаплодировала в предвкушении дальнейших, лирических строф, ради которых, собственно, все и пришли. Кирилл подошел ближе к краю сцены и стал оттуда читать стихи из фронтовых тетрадей, среди которых были и уже известные читателям этой книги «Высадка в Керчи» и «Надежда парашютиста». Потом он подтащил к краю стул с пиджаком, уселся в непринужденной, нога на ногу, позе и приступил к откровениям из «Дневника моего друга». Глика с первого ряда оглянулась на зал и сразу увидела там зачарованные лица смельчаковок, что, не будучи ни отличницами, ни активистками, умудрились пробраться в ряды избранных. Теперь уже каждое стихотворение завершалось каким-то общим вздохом потрясенного тихой лирикой, с ее пресловутой смельчаковской «чувственностью», молодого народа. Теперь уже Ариадна оглядывалась на зал. «Надеюсь, он не будет читать „Снова Испанию“, — прошептала она на ухо Глике.
«Вторая, еще не завершенная, а потому и ненапечатанная книга „Дневников моего друга“ называется „Снова Испания“, — сказал Кирилл. — Вот несколько строф из этого цикла».
Глика сжала запястье матери.
Ты извертелся на перине. Кузнецкий спит, гудит пурга, Ну почему ты не отринешь Кастилию и Арагон? Звучит «Фанданго» Боккерини. Заснуть! Но не смыкаешь вежды. Забыть! Но даже через транс Она идет, Звезда-Надежда. Иль по-французски Эсперанс? Увы, тебя не сдержат вожжи.«Что за странные стихи», — пробормотал академик.
«Ксаверий, молчи!» — шикнула на него Ариадна.
Глика закусила губы. Ее вдруг поразила мысль, что она, вечная невеста вечного жениха, полностью отсутствует среди его лирических героинь.
По смельчаковкам прошло рыдание. Зал волновался. Профессорско-преподавательский состав переглядывался и шептался. Заглусский довольно громко произнес: «Может быть, перейдем к вопросам и ответам?» Вдруг молодой бас прогудел: «Читай дальше, Кирилл!» Кто-то оглушительно захлопал. Зал подхватил. Поэт встал со стула, накинул па плечи свой болотистого цвета пиджак с накладными карманами. Фотограф факультетской газеты «Журфаковец» зажег свою лампу. В ее свете фигура на сцене приобрела слегка монументальные черты. Поэт улыбнулся и достал из нагрудного кармана потрепанный блокнот.
«А теперь, друзья, и особенно вы, мои молодые друзья, я хочу познакомить вас с фрагментами одной экспериментальной работы. Много лет назад, еще до войны, будучи студентом ИФЛИ, я был увлечен древнегреческой мифологией, особенно эпосом Тезея. Я стал записывать в эту книжку строки большой поэмы „Нить Ариадны“. Все это вскоре было, конечно, забыто, потому что начался другой героический эпос, в котором мы оказались не описателями и не читателями, а прямыми участниками. И вот недавно, во время переезда на другую квартиру, я стал разбирать свой довольно хаотический архив и натолкнулся на эту книжку. И вдруг сообразил, что во время войны я умудрился побывать на месте действия поэмы, то есть на острове Крит, когда я был на короткое время приписан к штабу фельдмаршала Монтгомери. Вдруг снова загудели во мне те старые песни. Я стал расшифровывать и записывать заново прежние строки. И вот появились первые результаты. Надеюсь, вы будете снисходительны к слегка запутавшемуся автору».
Свершив немало известных деяний И много больше темных злодейств, В одном из неброских своих одеяний Прибыл на Крит боец Тезей.
Бредет он, на метр выше толпы поголовья, Своей, неведомой никому стезей, А Миносу во дворце уж стучат людоловы, Что в городе бродит боец Тезей. Сюжет в мифологии не зароешь, Спрятав версию или две. Не так-то легко пребывать в героях, С богами будучи в тесном родстве. Потом он возлег в пищевой палатке, Зажаренного запросил полбычка, Вина из Фалерно для высохшей глотки И кости, дабы сыграть в очко. Царю в тот же час доложат сыскные, Хорош он с плебеями или плох, В какой манере он ест съестное И часто ли приподнимает полог Царь посылает дочь Ариадну: «Проси знаменитость прибыть во дворец. Не тешь себя любопытством праздным И не трещи, дочь моя, как залетный скворец». Она на подходе понять сумела — Царская дочь была неглупа, - Что сердце герою дарует смело И шерсти овечьей отдаст клубок. Царская дочь, то есть почти богиня, В шаткой палатке герою сдалась тотчас. Шептала: «Ты меня не покинешь?» И вишнями губ ласкала железный торс. «Все люди проходят свои лабиринты, И каждого ждет свой Минотавр, Но знай, Тезей, на краю горизонта Пряду я нить из небесных отар. Если пойдешь ты на Минотавра И вступишь в запутанный, затхлый мрак, Держи эту нить и увидишь завтра, Что царству теней ты не заплатишь оброк. Теперь отправляйся к престолу Крита, А я тебе фимиам воскурю. Эола тут прилетит карета, И ты свою тайну откроешь царю». Темные мраморы, мерная поступь. Стража сзади смыкает штыки. Сколько храбрость свою ни пестуй, Жила дергается на щеке. И вот он предстал перед троном Кносса, Где чудищ скопилось не меньше ста, И Пасифая, узрев колосса, Вдруг разлепила свои уста: «Я знаю, что ты негодяй прожженный, Но, если избавишь нас от Быка, Куб золота дам и дочерь в жены. Женись и от подвигов отдыхай». Он отправляется дальше к цели Спасать афинян, что достались Быку, Один, словно клещ, вползающий в щели, Лишь только меч висит на боку. Вокруг кишат вульгарные твари, Ищет растления пьянь. Дико рычит в унисон с Минотавром Буйная, посейдоновская, океань. Для пересечения площади пускаюсь в бег. Ариадны горячий клубок под моим плащом. Удаляется в сторону вольный брег, Приближается свод лабиринта, под кирпичом. Толпа завывает, трусливо гоня. Опускаюсь, куда послали, во мрак. Больше никто уже не зажжет огня. Кремня и кресала даже не дали впрок. В лабиринте герой теряет глаза. Нужно видеть кожей, идти на слух. Ну а если появится прошлого полоса, Отгоняй эти краски, как знойных мух. В этом мраке есть житель, он черноту коптит. Ты не увидишь, как он опускает рога. Ты только услышишь грохот его копыт И, не успев помолиться, превратишься в рагу. Но даже если ты от него уйдешь, Если прянешь в сторону со щитом, Если в шейную жилу вонзишь ему нож, Не найти тебе выхода в светлый дом. Чу, услышал он, нарастает рев, Убивающий волю шум, Сатанинский бессмысленный бычий гнев, Словно персы идут на штурм. Я обрываю здесь свой рассказ — К счастью, не обрывается нить - В надежде, что ноги смочу росой И увижу твою финифть.После выступления и прощания с умеренным количеством тостов семейство Новотканных, вместе с «женихом», решило пройтись по Аллее Корифеев. Над ними стояла апрельская, слегка морозная ночь. Ярко светились Стожары. За спинами у них высился Университет со своими огромными светящимися часами и с подсветкой фигур каменных книгочеев. Лимузин, перекатываясь белыми кругами шин, на самой малой скорости шел вровень с ними по параллельной аллее. Шофер и спецбуфетчики поглядывали из окон. Сначала шли молча. Потом Кирилл спросил:
«Ну как?»
«Ах! — воскликнула Ариадна. — Все было просто замечательно! Кирилл, ты действительно лауреат!» Блестели ее глаза, в темноте она казалась не матерью Глики, но ее немного старшей сестрой. — Ты очень вырос, Кирилл! Какие стихи! Какой верный отбор для сегодняшнего вечера! Особенно мне понравилась… — Она запнулась и продолжила с некоторым принуждением. — Особенно мне понравились стихи гражданского звучания!»
Ксаверий положил на плечо Кириллу свою тяжелую руку. Основательно нажал. «И все-таки я считаю, что „Нить“ была лишней. Это слишком, ну, сложно для студенческой аудитории. Ты не находишь?»
Кирилл что-то промычал, стараясь освободиться из-под весомой руки. Глика молчала, кончик носа у нее слегка дрожал, на нем чуть-чуть поблескивала крохотная капля. Он взял ее под руку.
«А ты что молчишь, Гликерия Ксаверьевна?»
«Ах! — сказала она, то ли пародируя, то ли просто повторяя маменьку. — Вы просто всех ошеломили! Никто такой раскованности от вас не ждал. Ваши поклонницы с нашего курса просто отпадали в полуобмороке».
Кирилл растерялся. «С каких это пор… Признаться, не понимаю причины… Что это ты вдруг перешла на „вы“? Дай-ка я лучше вытру твой столь вдохновляющий нос!»
«Оставьте, оставьте! — вскричала она, увиливая от платка. — Что это за панибратство?»
Делая вид, что все переходит к шуткам, они погрузились в ЗИСы, и быстро промчались по Фрунзенской набережной, где к тому времени уже выросли добротные жилые дома, мимо Министерства обороны, мимо ресторана «Поплавок», мимо двух таинственных дипломатических клубов, американского и французского, мимо законсервированной стройплощадки Дворца Советов, потом по Кремлевской набережной, потом мимо Зарядья и Артиллерийской академии, пока в полный рост не возник перед ними их великолепный высотный чертог; и тут подъехали к центральному входу, где и выгрузились.